Страница 50 из 70
От этого не легче. Я думала, станет. Думала, если Кирилл сам скажет, что понимает, мне станет спокойнее. Нет. Внутри просто пусто и грустно.
— Береги себя, — говорит он.
— Ты тоже.
Он отключается первым. Я сижу несколько секунд, глядя на погасший экран. И всё. Никаких рыданий. Никакой трагедии с падением на пол.
Просто тихий конец хороших, правильных отношений, которые не выдержали того, во что превратилась моя жизнь.
Открываю дверь. Егор стоит в коридоре. Не под дверью. Чуть дальше, у окна. Но слышал. Конечно, слышал. У него слух, как у охотничьего зверя, и чувство такта, как у кирпича.
— Не говори ничего, — предупреждаю.
Он молчит.
— Вообще ничего.
Молчит. Я прохожу мимо.
— Алиса.
Я останавливаюсь. Ну конечно.
— Я сказал ничего.
— Нет. Ты молчишь слишком громко.
Он смотрит на меня.
— Я не рад.
Я поворачиваюсь к нему.
— Что?
— Что тебе больно.
Вот зачем? Зачем он это говорит?
Лучше бы сказал что-нибудь отвратительное. Например: «Он был слабый». Или «так и должно было быть». Я бы разозлилась и ушла. Удобно. Привычно.
А он говорит такое.
— Ты должен быть рад, — говорю. — Ты же хотел, чтобы он ушёл.
— Да.
— Вот он ушёл.
— Да.
— И?
Егор опускает взгляд на мою шею.
— Я хотел убрать его от тебя. Не сделать так, чтобы ты сидела одна и думала, что с тобой что-то не так.
Грудь сжимается.
— Со мной что-то не так.
— Нет.
— Егор.
— С тобой всё так, Алиса. Не так со мной.
Я стою в коридоре старого дома у озера, с повязкой на шее, после расставания с нормальным парнем, перед мужчиной, который поставил мне метку силой, и не знаю, куда деть сердце.
Потому что оно почему-то болит не только от Кирилла.
— Ты очень поздно начал говорить правильные вещи, — говорю.
— Я не рассчитываю, что они что-то исправят.
— Тогда зачем говоришь?
Егор смотрит на меня без привычного давления. Сейчас он вообще ничего от меня не требует, и от этого разговор становится тяжелее.
— Кирилл ушёл не потому, что с тобой что-то не так. Я хотел убрать его от тебя и добился этого.
Я стискиваю телефон.
— Насколько именно добился?
Егор не отводит взгляда.
— В первый день я позвонил его отцу и передал сведения о Лобанове. Сказал, что возле тебя небезопасно. Встречу он отменил сам. Командировку я ускорил через человека в их компании. Хотел, чтобы Кирилл исчез из твоего расписания хотя бы на неделю.
Во рту становится горько.
— Значит, все эти совпадения были твоими.
— Да.
— А потом ты избил его на парковке.
— Да.
Ни одного оправдания. Даже удобного «я защищал тебя».
— Ты сломал мои отношения раньше, чем я успела понять, нужны ли они мне.
— Знаю.
— И теперь считаешь, что честное признание что-то меняет?
— Нет. Оно только не даст тебе когда-нибудь решить, будто я оказался рядом случайно. Я расчистил место для себя. Грязно. Намеренно. И теперь не имею права требовать, чтобы ты его заняла.
Вот теперь я не знаю, что ответить.
Егор умеет быть невыносимым. Угрожать, приказывать, давить одним взглядом. Но сейчас он просто стоит напротив и принимает каждое моё обвинение, не прячась за альфу, академию или заботу. От этого ударить его хочется даже сильнее.
Или не хотел.
— Я всё равно не простила тебя, — говорю.
— Не прощай. Я всё равно сделаю то, что ты скажешь, даже если после снятия метки ты захлопнешь передо мной все двери.
— Правда позволишь уйти?
Его лицо становится жёстче, но голос не меняется.
— Уйдёшь, если решишь. Я не стану запирать. Но не жди, что мне будет всё равно.
Мне хочется спросить, выдержит ли он. Но это снова будет разговор о нём, а сегодня мне достаточно разговоров о мужчинах, которые чего-то хотят от моей жизни.
— Иди лежать, — говорю. — Врач тебя убьёт раньше папы.
— Ты просишь или приказываешь?
— Прошу. Не заставляй меня проверять второй вариант.
На этот раз он не спорит.
— Хорошо. Я уйду.
И идёт. Просто идёт. Без спора. Без «нет». Без попытки оставить последнее слово. Я провожаю его взглядом и понимаю, что это почему-то страшнее любой угрозы.
Потому что с Егором, который давит, я уже знаю, как бороться. А с Егором, который слушает, — нет. В кухне папа заканчивает разговор и выходит ко мне. Лицо у него тяжёлое.
— Кирилл? — спрашивает он.
— Мы расстались.
Папа закрывает глаза на секунду.
— Ясно.
— Ты злишься?
— На тебя? Нет.
— На Егора?
— Всегда.
Честно. Даже смешно. Он подходит ближе и кладёт руки мне на плечи.
— Я должен сказать тебе кое-что.
По тону понимаю: сейчас будет не про Горина. Хуже. Про нас.
— Что?
Папа смотрит в сторону комнаты, куда ушёл Егор.
— Три года назад я отправил его в академию не только из-за драки и угрозы тюрьмы.
Я замираю.
— А из-за чего ещё?
Папа переводит взгляд на меня.
— Потому что увидел, как он смотрит на тебя после того нападения.
Сердце пропускает удар.
— Что?
— Он стоял у твоей двери всю ночь. Не уходил. Не подпускал врачей-альф, пока я не приказал. А когда ты спала, он сказал мне, что если кто-то ещё раз коснётся тебя, он его убьёт. Не образно, Алиса. Не в злости. Спокойно.
Я молчу.
— Я думал, это шок после нападения, — продолжает папа. — Но потом понял: нет. Его тянуло к тебе уже тогда. Слишком сильно. Неправильно. Ты считала его братом, ты была травмирована, а он был молодым доминантным альфой, который терял контроль рядом с тобой.
Внутри холодеет.
— Поэтому ты отправил его?
— Да.
— Подальше от меня?
— Да.
Папа не оправдывается. Просто говорит. И почему-то это больно. Не потому что он хотел защитить. Я понимаю. После всего понимаю слишком хорошо.
Больно потому, что все знали больше меня. Егор знал. Папа знал. Мама, возможно, чувствовала. Одна я жила в красивой, аккуратной семейной картинке, где мой сводный брат просто стал холодным, потому что вырос.
— Почему вы мне не сказали?
— Тебе было восемнадцать. Ты пережила нападение. Я хотел, чтобы ты забыла.
— А Егор?
Папа сжимает челюсть.