Страница 49 из 70
Глава 17
Утро в доме у озера начинается не с кофе. А с того, что папа сообщает: Горин слил информацию. Не всю.
Не прямую фотографию метки. Не видео. Не детали старого нападения. Пока.
Но в закрытых деловых чатах уже гуляет слух: в семье Сергея Алексеевича случился скандал, его пасынок незаконно пометил дочь, а сама Алиса скрыта неизвестно где.
Прекрасно устроились.
Я сижу на кухне в толстом свитере с высоким воротом, с новой повязкой на шее, держу чашку травяного чая и понимаю, что моя жизнь официально стала чужим развлечением.
Где-то взрослые богатые мужчины пересылают друг другу намёки на мою шею. Чудесно.
Очень хочется всем им отправить фото моего среднего пальца. Мысленно я уже показываю его всему закрытому чату сразу, но публиковать новый компромат на себя всё-таки не буду.
— Мы остановим распространение, — говорит папа.
— Как?
— Юристы, служба безопасности, давление на площадки.
— Но люди уже знают.
Папа молчит. Значит, да.
Мама сидит рядом и держит мою руку. Егор стоит у окна. Ему врач запретил стоять, ходить, дышать слишком активно и вообще существовать без присмотра. Поэтому он стоит у окна.
Логично.
На нём тёмная футболка и спортивные штаны, поверх расстёгнутая кофта. Бледный, злой, с перебинтованным боком. Выглядит так, будто сейчас пойдёт убивать репутационные риски вручную.
— Горин хочет, чтобы ты спряталась, — говорит он.
Я поднимаю взгляд.
— Я и так спряталась.
— Нет. Сейчас ты в безопасности. Он хочет, чтобы тебе стало стыдно.
Вот это попадает. Я смотрю в чашку. Стыдно уже. Хотя я не виновата.
Снова эта мерзкая штука. Не сделала ничего, а хочется смыть с себя чужие взгляды. Чужие пересуды. Чужую метку. Чужие решения.
— Ему это удаётся, — говорю честно.
Папа сразу напрягается.
— Алиса.
— Что? Это правда. Мне стыдно, что теперь об этом узнают посторонние. Что партнёры папы будут обсуждать мою шею. Что в университете…
Я замолкаю. Университет. Пары. Аудитории.
Девочки в коридоре, которые шепчутся. Альфы, которые будут чувствовать метку. Преподаватели, которые сделают вид, что ничего не знают, а сами будут знать.
Господи.
Можно я перееду в лес и стану енотом? У енотов нет юридического факультета. Только мусорки и мелкое хулиганство. Перспективно.
Телефон папы звонит. Он смотрит на экран.
— Отец Кирилла.
Я закрываю глаза. Началось. Папа выходит из кухни. Мама хочет пойти со мной, но я качаю головой.
— Я сама.
Беру свой телефон, который мне уже заменили новым, и пишу Кириллу:
Я: Нам нужно поговорить. Когда сможешь.
Ответ приходит не сразу. Минут через десять.
Кирилл: Сейчас.
Я выхожу в коридор. Не потому что хочу тайны. Просто не хочу, чтобы все слушали, как я буду окончательно закрывать то, что осталось от наших нормальных отношений.
Егор у окна поворачивает голову.
— Куда?
Я смотрю на него. Он закрывает рот. Хороший мальчик. То есть нет. Плохой. Ужасный. Но сейчас хотя бы обучаемый.
Захожу в маленькую гостевую комнату, закрываю дверь не до конца. После всего закрытые двери мне не нравятся. Набираю Кирилла по видео.
Он отвечает сразу. Выглядит уставшим. Под глазом синяк после удара на парковке, на губе трещина. И от этого мне становится стыдно ещё сильнее.
— Привет, — говорю.
— Привет.
Пауза. Огромная. Неприятная.
Раньше мы умели разговаривать. О еде, учёбе, фильмах, фонде, его семье. О всякой нормальной ерунде. Сейчас между нами стоит метка, Горин, Егор и то, что Кирилла ударили из-за всей этой истории.
— Как ты? — спрашиваю.
— Нормально.
Врёт. И я это понимаю.
— Прости, — говорю.
— За что?
— Что тебя втянули.
— Это не ты.
Хороший ответ. Правильный. Но дальше он смотрит в сторону. Не на меня.
— Мой отец говорил с твоим.
— Я знаю.
— Слухи уже пошли.
— Знаю.
— Мы можем сделать заявление. Не публичное. Для своих. Что ты находишься под медицинским наблюдением, метка будет удалена, а наши семьи продолжают поддерживать отношения.
Я молчу. Что-то внутри затихает. Очень тихим.
— Наши семьи, — повторяю.
Кирилл смотрит на меня.
— Алиса, я не это имел в виду.
— А что?
— Нужно закрыть скандал. Если люди решат, что ты теперь связана с ним…
— Я помечена им.
Он вздрагивает. Я тоже. Потому что произношу это впервые так прямо.
— Временно, — говорит Кирилл.
— Да.
— Мы снимем метку.
— Мы?
Он проводит рукой по волосам.
— Я хочу помочь.
— Я знаю.
— Тогда почему ты так спрашиваешь?
Потому что ещё недавно он говорил «я подожду». Теперь уже «мы снимем», «наши семьи», «закроем скандал». Всё правильно. Всё разумно. Всё так, как делают люди нашего круга, когда на красивой картинке появляется трещина.
Трещину надо замазать. Проблему решить. Омегу вернуть в приемлемое состояние.
— Кирилл, — говорю тихо. — Я не проект.
Он замирает.
— Что?
— Я понимаю, что ты хочешь как лучше. Правда. Но я сейчас слышу не про себя. Я слышу про семьи, заявления, слухи и метку, которую нужно убрать, чтобы всё стало как раньше.
— А разве ты не хочешь, чтобы стало как раньше?
Хочу. Господи, очень хочу. Но не станет. Даже если метку снимут. Даже если Горина посадят. Даже если Егор исчезнет. Раньше уже нет.
— Не знаю, — отвечаю честно.
Лицо Кирилла меняется.
— Из-за него?
Вот он. Вопрос, которого я боялась.
— Из-за меня.
— Алиса.
— Нет, послушай. Я не знаю, что чувствую. Не знаю, что во мне моё, а что из-за метки. Не знаю, сколько боли, сколько злости, сколько реакции тела. И в таком состоянии я не могу быть твоей девушкой. Это нечестно.
Он молчит. Долго.
— Ты выбираешь его?
Я закрываю глаза. Больно.
— Нет.
— Но и меня не выбираешь.
— Сейчас я вообще не могу быть ничьей девушкой. Мне бы сначала понять, что осталось от меня самой.
Звучит увереннее, чем я себя чувствую.
Особенно для девушки, которая совсем недавно прижимала к лицу футболку сводного брата и убеждала себя, что это почти медицина.
Но правда. Кирилл отводит взгляд.
— Я понял.
— Прости.
— Не извиняйся.
— Я не хотела причинять тебе боль.
— Но больно.
— Да.
Он кивает.
— Хорошо. Я отступлю.