Страница 47 из 70
Глава 16
Дом у озера выглядит как место, куда богатые люди приезжают переживать семейные тайны.
Деревянный фасад, высокий забор, сосны вокруг, чёрная вода за деревьями. Ночь. Тишина. Ни соседей, ни фонарей, ни случайных прохожих.
Идеальное место, чтобы спрятать девушку с меткой, раненого альфу, двух родителей на грани нервного срыва и маленькую частную армию папиной охраны.
Уютно. Прямо семейная идиллия. Не хватает только настольных игр и пирога. Егора выносят первым.
Он приходит в себя ещё в машине, но врач всё равно заставляет его лечь на переносные носилки. Егор сопротивляется взглядом. Тело уже не очень. Тело умнее хозяина и, видимо, решает хотя бы раз не спорить с медициной.
Меня проводят в комнату на втором этаже.
Мама остаётся со мной, помогает снять пальто. Я сажусь на край кровати и смотрю в окно. За стеклом темно. Только снег медленно падает в свете фонаря у крыльца.
Шея болит. Внутри тянет. Запах Егора где-то в доме. Далеко, но есть. И телу от этого легче. Вот что бесит сильнее всего. Даже после шприца, Горина, склада, крови, всей этой мясорубки — мне легче, потому что он рядом.
Не потому что он хороший. Не потому что простила. Потому что метка. Механика. Химия. Биология, которой плевать на мои моральные принципы.
— Тебе нужно поспать, — говорит мама.
— Не смогу.
— Врач даст мягкое успокоительное.
— Без шприцов.
Она грустно улыбается.
— Без шприцов. Таблетку.
Я киваю. Мама выходит за водой, а я остаюсь одна. На минуту. Две. Потом слышу низкий голос в коридоре. Егор.
— Я не останусь внизу.
— Ты останешься там, где скажет врач, — отвечает папа.
— Нет.
— Егор.
— Если у неё начнётся жар, я должен быть рядом.
У меня всё внутри сжимается.
Вот он. Разговор, который я не должна слышать, но конечно слышу. Потому что двери в драматических домах всегда пропускают самое неудобное.
— Ты не должен быть рядом с ней вообще, — говорит папа.
— Сейчас должен.
— После того, что ты сделал?
— Да.
Пауза. Слышно, как папа делает резкий вдох.
— У тебя удивительное самомнение.
— У меня метка с ней. Хотите вы этого или нет.
— Я не позволю тебе использовать её состояние.
— Я уже использовал. Один раз. Хватит.
Я замираю. В коридоре тихо. Даже папа молчит.
— Повтори, — говорит он.
— Я к ней не войду, — произносит Егор. — Сяду в коридоре. Если начнётся жар, моего запаха хватит, чтобы не колоть ей ещё что-нибудь.
Папа молчит долго. Потом говорит:
— У двери. Один охранник рядом. Дверь открыта только если Алиса сама скажет.
— Хорошо.
— И если она скажет уйти…
— Уйду.
— Ты уже однажды не ушёл.
— Знаю.
Голос у Егора становится тише. И от этого мне хуже.
Я не хочу слышать его таким. На холодного, злого Егора проще злиться: он давит — я отталкиваю. А этот сидит в коридоре с зашитым боком и говорит коротко, без оправданий. В привычную ненависть он не помещается, и от этого становится только хуже.
Мама возвращается с водой и таблеткой.
— Ты слышала?
— Да.
Она садится рядом.
— Решать тебе.
Я смотрю на дверь.
Очень хочется сказать: нет, пусть уходит. Пусть сидит внизу. Пусть страдает. Пусть его запах будет далеко, а я переживу жар как сильная независимая омега с характером, воспитанием и доступом к таблеткам.
Через пять минут жар приходит. Как будто услышал.
Сначала кожа под меткой начинает пульсировать. Потом тепло спускается по груди, животу, бёдрам. Стыдное, глубокое, тянущее. Я стискиваю пальцы на покрывале.
Нет. Не сейчас. Тело, я понимаю, что у нас насыщенный график, но можно отложить физиологический позор до утра?
Нельзя.
Меня бросает в пот. Дыхание становится рваным. Под кожей будто мелкие искры, от которых хочется вывернуться из собственного тела.
Мама сразу замечает.
— Алиса.
— Всё нормально.
— Нет.
Согласна, ничего не нормально. За последние дни у нас были похищение, метка, кровь, клиника и Егор с зашитым боком. Но признать это вслух почему-то труднее, чем продолжать привычно врать маме в лицо.
— Позови его, — выдыхаю я.
Мама не переспрашивает. Открывает дверь. Егор сидит прямо на полу у стены напротив.
На нём уже другая чёрная футболка, поверх расстёгнутая кофта, лицо бледное, волосы влажные. Бок перевязан под тканью, но он всё равно сидит прямо. Рядом охранник. Чуть дальше папа.
Егор поднимает голову. Не встаёт. Хорошо.
Если бы встал, я бы сама не знала, что сделаю. Может, попросила бы уйти. Может, попросила бы подойти. Оба варианта ужасные. Поэтому пусть сидит.
— Дверь оставьте открытой, — говорит мама.
Он кивает. Запах входит в комнату почти сразу.
Не сильный. Приглушённый лекарствами, кровью и расстоянием. Но мой организм узнаёт его так радостно, что мне хочется накрыться подушкой и задохнуться от стыда.
Мне становится легче. И хуже.
Потому что жар меняется. Становится не таким болезненным, но более тягучим. Внизу живота начинает ныть, кожа делается чувствительной. Даже ткань пижамы ощущается лишней.
Господи. Только не это. Не при маме. Не при папе за дверью. Не из-за Егора. Я закрываю лицо руками.
— Уйдите, пожалуйста, — говорю.
Мама замирает.
— Все. Кроме… — Я не могу произнести.
Егор у двери тихо говорит:
— Кроме меня.
Я ненавижу, что он произносит это за меня. И ненавижу, что прав.
— Я буду рядом, — говорит мама. — В соседней комнате.
Папа появляется за её спиной.
— Алиса?
Я убираю руки от лица. Смотрю на него и стараюсь выглядеть не как девушка, которую трясёт от жара метки и запаха альфы.
Получается никак. Папа всё понимает. И становится страшно грустным.
— Я за дверью, — говорит он. — Он не зайдёт без твоего разрешения.
— Я знаю.
Папа смотрит на Егора.
— Не зайдёт.
— Да, — отвечает Егор.
Родители уходят. Охранник остаётся в конце коридора, но не в прямой видимости.
Мы с Егором остаёмся через открытую дверь. Он там. Я здесь. Метров пять. Дверной проём. Половина моей разрушенной жизни между нами.
— Дыши медленнее, — говорит он.
— Не начинай.
— Хорошо.
Он замолкает. И это почему-то хуже.
Я лежу на боку, сжав простыню пальцами. В комнате полумрак. За окном снег. В коридоре Егор сидит на полу, раненый, бледный, но всё равно такой, что у меня тело плавится от одного его запаха.
Дурацкое тело.