Страница 30 из 70
Слышу только папу:
— Ей нужен врач, не ты.
Пауза.
— Ты сделал достаточно.
Снова пауза.
— Я не буду передавать ей твою футболку.
Моё тело буквально подаётся вперёд.
Предательница. Просто позорная изменница. Ещё бы лапки протянула и завиляла хвостом, если бы был хвост.
Мама видит и сжимает мою руку.
— Алиса.
— Я не хочу, — шепчу. — Это тело хочет. Не я.
— Я знаю.
Она говорит это так уверенно, что я цепляюсь за её слова.
Я — не тело. Я — не метка. Я — не реакция на альфу.
Я Алиса. Умная, воспитанная, папина любимая дочь, студентка юридического, человек с мозгом и планами на жизнь.
Правда, сейчас этот человек лежит мокрый от жара и думает о футболке своего сводного брата.
Но детали опустим. Папа возвращается с пустыми руками.
— Он ушёл? — спрашиваю.
— Нет.
— Пап.
— Он у входа в здание.
Мама закрывает глаза.
— Господи, Егор…
Врач приезжает через семь минут. Женщина-омега с короткими волосами, та самая из клиники. Она осматривает меня, меняет повязку, делает ещё один укол.
— Реакция сильнее, чем ожидали, — говорит она.
— Почему? — спрашивает папа.
— Альфа доминантный. Метка глубокая. Организм омеги воспринимает отсутствие запаха как угрозу.
— Что делать?
Врач молчит. Мне это молчание не нравится. Сильно.
— Что делать? — повторяю я.
Она смотрит на меня.
— Самый простой способ — дать контролируемый доступ к запаху альфы. Не к нему самому. К вещи с его запахом. Иначе приступы будут повторяться.
Я смеюсь. Тихо и нервно.
— То есть его футболка.
Папа резко встаёт.
— Нет.
— Сергей, — врач смотрит на него спокойно. — Я понимаю ситуацию. Но сейчас вопрос не о нём. Вопрос о состоянии Алисы.
— Он использует это.
— Да, — отвечаю я вместо врача.
Все смотрят на меня.
Я мокрая, злая, с дрожащими руками и температурой, зато ещё способна понимать очевидное.
— Использует. Он именно для этого её и привёз. Чтобы я взяла. Чтобы стало легче из-за него. Чтобы я поняла, что без него мне плохо. Он же не дурак.
Папа смотрит на меня с болью.
— Тогда не будем.
Меня накрывает новая волна жара. Господи.
Я закрываю рот ладонью, но тихий звук всё равно вырывается. Не сексуальный. Нет. Больной, отчаянный, злой. Такой, от которого мама сразу встаёт ближе.
— Будем, — говорю, когда могу дышать. — Но на моих условиях.
Папа хмурится.
— Алиса.
— Я не хочу к нему. Не хочу видеть. Не хочу говорить. Но если вещь поможет, я возьму. Это не значит, что я его простила. Не значит, что он победил. Это значит, что я не хочу страдать из-за его решения ещё сильнее.
Врач кивает.
— Это разумно.
Папа молчит несколько секунд. Потом выходит.
Каждая секунда тянется мерзко долго. Я смотрю на дверь и чувствую, как тело ждёт. Как тянется. Как предвкушает запах.
Мне хочется ударить себя. Нельзя бить пациентов после метки. Непедагогично. Папа возвращается с чёрной футболкой в прозрачном пакете. Даже через пакет запах доходит до меня. У меня подкашиваются руки.
Мама забирает пакет у папы, достаёт футболку и сначала держит сама. Смотрит на меня, словно спрашивает разрешение.
Я киваю. Она кладёт ткань рядом с подушкой. Не на меня. Просто рядом. Запах Егора накрывает сразу.
Тёплый, тёмный, древесный, с горечью. Не такой резкий, как от него самого. Мягче. Глубже. Без крови и сигарет.
Метка под повязкой пульсирует, а потом боль начинает отступать. Медленно. Подло. Мне становится легче. Я ненавижу это облегчение.
— Вот же сволочь, — шепчу я.
Мама делает вид, что не слышит. Папа слышит и не делает мне замечание.
Очень плохой день, если папа спокойно принимает, что его примерная дочь шепчет такие слова в присутствии врача.
Врач снова измеряет температуру.
— Снижается.
Конечно снижается.
Спасибо, Егорова футболка. Тебя не должно существовать, но ты, видимо, теперь медицинский препарат.
Мне хочется смеяться и плакать одновременно.
Врач даёт инструкции: держать вещь рядом, но менять проветривание, не встречаться с альфой, контролировать давление, утром снова в клинику.
Когда она уходит, папа садится возле кровати.
— Он не поднимался. Футболку передал через охрану.
— Хорошо.
— Я сказал ему уехать.
— Он уехал?
Папа молчит. Я закрываю глаза.
— Понятно.
Егор не уехал. Конечно.
С чего бы психу уезжать, если можно сидеть под окнами и изображать тёмного ангела с уголовными наклонностями?
Мама укрывает меня одеялом. Футболка лежит рядом с подушкой. Я не обнимаю её. Не прижимаю к лицу. Просто позволяю запаху быть рядом.
Это не поражение. Это лечение. Да. Именно.
Люди принимают горькие таблетки. Я нюхаю футболку человека, которого хочу ударить чем-нибудь тяжёлым. У каждого своя терапия.
Перед тем как провалиться в сон, слышу, как папа в гостиной говорит по телефону:
— Нет, Егор. Завтра ты подпишешь документы об отстранении от Алисы. Иначе я подаю заявление.
Пауза.
— Ты уже потерял право решать.
Я засыпаю на этом. И впервые за ночь не просыпаюсь от боли.
Утро начинается с сообщения. Не от Кирилла. От Егора.
Я открываю глаза от вибрации телефона и несколько секунд смотрю на экран, не понимая, почему сердце сразу начинает стучать быстрее.
Егор: Температура?
Вот и всё. Одно слово.
Даже не «как ты». Не «прости». Не «я понимаю, что разрушил тебе жизнь, и теперь мне стоит хотя бы притвориться раскаявшимся».
Температура. Очень романтично. Прямо можно вышивать на подушке. Я не отвечаю. Переворачиваю телефон экраном вниз. Через минуту новое сообщение.
Егор: Алиса.
Смотрю на потолок.
Не отвечать. Пусть хоть раз не получает от меня ответ сразу.
Телефон снова вибрирует.
Егор: Если не ответишь, я поднимусь.
Вот теперь сажусь.
— Да чтоб тебя, — шепчу и хватаю телефон.
Пишу:
Я: 37,4. Жива. Не поднимайся.
Ответ приходит сразу.
Егор: Хорошо.
Смотрю на это «хорошо» и злюсь. Просто злюсь.
Потому что он даже сейчас добивается своего. Я ответила. Он получил подтверждение. Командный центр психопата работает в штатном режиме.
Мама спит на диване в соседней комнате. Папа, судя по голосам за дверью, уже говорит с юристом. Футболка Егора лежит на кресле возле кровати. Я ночью сама её туда переложила, когда стало легче.