Страница 29 из 70
Говорит сразу. Без паузы. Без сомнений. И от этого меня снова пробирает до слёз.
— Не виновата, — повторяет папа.
Он встаёт, проходит к окну и несколько секунд стоит спиной к нам. Я вижу, как напряжены его плечи. Папа из тех мужчин, которые умеют решать всё тихо. Телефонный звонок, встреча, договор, подпись, нужный человек в нужном кабинете. Без истерик. Без шума.
Но сейчас у него проблема, которую нельзя решить одним звонком.
Егор не чужой. Не враг семьи. Не случайный альфа из клуба.
Егор — сын его жены. Человек, которого папа когда-то вытащил из уголовного дела. Человек, которого мама ждала три года.
И человек, который поставил мне метку силой.
Вот бы жизнь дала нам нормальную драму. Например, я разбила папину любимую машину или завалила экзамен. Нет, у нас сразу семейный триллер с омежьей физиологией и доминантным альфой, которому в детстве забыли объяснить слово «нельзя».
Папа поворачивается.
— Сегодня он не приблизится к тебе. Завтра утром я поговорю с врачом и юристом. Потом решим, как действовать.
— Пап…
— Я не буду заставлять тебя подавать заявление прямо сейчас, — перебивает он мягко. — Но безопасность обсуждаться не будет.
Я киваю.
Спорить не хочу. Не могу. Да и смысла нет. Папа прав.
Телефон снова загорается. Кирилл. На экране уже пять пропущенных и несколько сообщений.
Кирилл: Алиса, ответь. Кирилл: Что значит клиника? Кирилл: Это из-за Егора? Кирилл: Я еду к вашему дому.
У меня сердце падает.
— Кирилл едет домой, — говорю я.
Папа сразу берёт телефон.
— Я позвоню его отцу.
— Нет.
Получается резче, чем я хочу. Папа останавливается.
Я сама удивляюсь. Вроде сил нет даже сидеть, а тут нашлись силы сказать «нет» отцу. Отлично, организм. Приоритеты странные, но спасибо.
— Я должна сама с ним поговорить, — объясняю тише. — Не сейчас. Но сама.
Папа смотрит на меня несколько секунд.
— Хорошо. Я попрошу охрану не пускать его в дом.
— Спасибо.
Мама поправляет одеяло на моих ногах. Движение простое, заботливое, такое домашнее, что от него больнее, чем от врачебного укола.
— Попробуй поспать.
Я киваю.
Они уходят в гостиную, оставив дверь приоткрытой. Не закрытую. Чтобы я могла позвать.
Я ложусь на бок и смотрю на ночной город за окном. Внизу движутся машины, горят окна, люди возвращаются домой, ужинают, ругаются из-за мусора, целуются в лифтах, забывают купить хлеб.
Нормальные люди. Без метки сводного брата на шее. Завидую им всем. Даже тем, кто сейчас несёт мусор. Проходит минут двадцать. Потом начинается жар.
Сначала просто становится душно. Я откидываю одеяло, сажусь, тянусь к стакану воды. Пью маленькими глотками, как сказал врач. Помогает минуты на две.
Потом кожа под повязкой начинает гореть.
Не болеть. Именно гореть. Жар расходится по шее, плечам, груди, опускается в живот. Я сцепляю пальцы на коленях и пытаюсь дышать ровно.
Не помогает.
В комнате пахнет лекарствами, свежим бельём и маминым кремом. Всё чужое. Резкое. Неправильное.
Мне нужен другой запах. Нет. Не нужен.
Я ложусь обратно, поворачиваюсь лицом в подушку и прижимаю руки к животу. Тело скручивает изнутри. То жарко, то холодно. Сердце стучит слишком быстро, а место укуса тянет так, будто кто-то невидимый зацепил меня за шею и ведёт назад.
К Егору.
— Нет, — шепчу я в подушку.
Очень убедительно. Прямо мощная защита от биологии. Сейчас омежья физиология услышит и скажет: «Ой, простите, Алиса Сергеевна, мы не знали, что вам неудобно».
Не говорит. Становится хуже.
Я сажусь, хватаю телефон и открываю чат с врачом, который оставил номер для экстренных случаев. Пальцы дрожат. Перед глазами плывёт.
Дверь сразу открывается.
— Алиса? — мама входит первой.
Я поднимаю на неё взгляд.
— Мне жарко.
Она подходит, касается моего лба и бледнеет.
— Сергей!
Папа появляется в дверях через секунду.
Мама уже набирает врача. Папа садится рядом и держит меня за плечи, когда меня начинает трясти.
— Дыши, солнышко.
— Я дышу.
Вру. Я пытаюсь. Получается плохо.
Врач по телефону говорит увеличить дозу, открыть окно, снять лишнюю одежду, дать воду и не паниковать. Последний пункт хороший. Очень полезный. Можно ещё сказать человеку без парашюта не волноваться в полёте.
Мама открывает окно. Холодный воздух врывается в комнату. Мне становится легче на вдохе и хуже через секунду. Потому что вместе с морозом приходит ощущение пустоты.
Его нет. От этой мысли меня передёргивает. Господи, как унизительно.
Я ненавижу Егора. Я правда его ненавижу сейчас. За метку. За спокойный голос. За то, что сломал всё и даже не попросил прощения нормально. За то, что моё тело теперь сходит с ума без него.
А тело, видимо, сидит где-то внутри с плакатом: «Верните альфу, психика подождёт».
— Врач едет, — говорит мама. — Двадцать минут.
— Я выдержу.
Голос хрипит. Папа гладит меня по волосам.
— Конечно.
Через десять минут я уже не уверена.
Меня трясёт сильнее. Повязка на шее намокает от пота. Тело то бросает в жар, то накрывает холодом. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать, и смотрю в одну точку на стене.
Там висит картина. Абстрактная. Синие пятна, серые линии. Очень подходящее изображение моего будущего. Ничего не понятно, но дорого.
Мама приносит влажное полотенце и кладёт мне на лоб. Папа говорит с охраной. Потом с врачом. Потом снова с охраной.
Я слышу не всё. Только куски.
— Нет, не пускать…
— Я сказал, не пускать…
— Что значит у входа?
Я открываю глаза.
— Кто у входа?
Папа замолкает. Мама смотрит на него. А я уже знаю. Конечно, знаю.
— Егор? — спрашиваю.
Папа не отвечает сразу. Значит да.
Вот же упёртый псих. Он приехал. Ночью. К квартире, где его видеть не хотят. После того, как ему сказали не приближаться.
И моё тело, эта бесстыжая биологическая продажница, тут же реагирует. Жар становится другим. Тянущим. Нервным. Мышцы живота сжимаются, дыхание сбивается.
Нет. Нет. Нет.
— Не пускай его, — говорю папе.
Он кивает.
— Не пущу.
— Даже если я попрошу.
Папа смотрит на меня. Умный папа. Он понимает.
— Даже если попросишь.
От облегчения хочется заплакать. Через две минуты домофон издаёт короткий сигнал. Папа выходит в гостиную. Его голос низкий, злой.
— Уходи.
Ответа Егора я не слышу.