Страница 28 из 70
Глава 10
В квартиру в центре мы приезжаем после полуночи.
Я здесь бывала редко. Папа купил её давно, на случай деловых встреч и поздних мероприятий в городе. Высокий этаж, панорамные окна, светлая гостиная, спальня для гостей, плотные шторы и идеальная тишина.
Хорошее место, чтобы спрятать дочь после того, как пасынок поставил ей метку.
Можно добавить в объявление: «Просторная квартира с видом на город, охраной и возможностью пережить семейную катастрофу».
Мама помогает мне переодеться в мягкую пижаму с высоким воротом. Шея болит. Повязка мешает. Лекарство пахнет горько и перебивает всё вокруг, но не до конца.
Егор всё равно где-то рядом. Не физически. Внутри. Это хуже.
— Ложись, — говорит мама. — Я буду в соседней комнате.
— Ты можешь вернуться домой.
Она смотрит на меня так, будто я предложила ей оставить меня в лесу волкам.
— Нет.
— Мам.
— Алиса, я остаюсь.
— Егор…
— Егор взрослый мужчина. Сегодня он сам сделал выбор.
Она произносит это ровно, но я слышу боль.
Не хочу, чтобы она выбирала между нами. Это неправильно. Она ни в чём не виновата. Мама всегда относилась ко мне как к родной. Никогда не давила, не заставляла называть себя мамой, не пыталась заменить мне человека, которого я потеряла слишком рано.
А теперь её сын сделал со мной такое.
И она сидит у моей кровати, гладит меня по волосам и выглядит так, будто у неё что-то умерло внутри.
— Я не хочу, чтобы ты его ненавидела, — тихо говорю я.
Сама не знаю, зачем. Мама замирает.
— Ты думаешь об этом сейчас?
— Ты его любишь.
— Люблю.
Сердце сжимается.
— Но то, что он сделал, нельзя оправдать, — добавляет она. — Даже любовью.
Я закрываю глаза. Любовью.
Нет. Это не любовь. Любовь не ставит метку силой в коридоре. Любовь не ломает браслеты. Не приходит ночью через балкон. Не заставляет девушку бояться своего тела.
Это одержимость. Болезнь. Егор. В телефоне загорается сообщение. Кирилл.
Я не открываю сразу. Смотрю на экран, будто там взрывное устройство. В принципе, так и есть. Только взорвётся не телефон, а моя способность ещё хоть немного держаться.
Кирилл: Ты дома? Нам нужно поговорить. Я был резок днём.
Мама видит имя.
— Хочешь, я отвечу?
— Нет. Я сама.
Пальцы плохо слушаются.
Я: Я не дома. В клинике были. Позвоню завтра.
Слишком мало. Слишком много. Кирилл сразу звонит. Я зажмуриваюсь. Мама гладит меня по плечу.
— Не обязана сейчас.
Я сбрасываю.
Пишу:
Я: Не могу говорить. Пожалуйста.
Он отвечает через минуту.
Кирилл: Что случилось?
Я не знаю, что написать. Правду нельзя сообщением. Ложь уже стала слишком тяжёлой. Оставляю без ответа.
Папа приходит через полчаса. Он говорит с врачом по телефону, потом с охраной, потом с юристом. Голос за дверью спальни ровный, деловой, но я знаю папу. Он держится на чистой ярости.
Когда заходит ко мне, лицо снова мягкое.
— Как ты?
— Нормально.
Он садится на край кровати.
— Солнышко.
— Плохо, — исправляюсь. — Но терпимо.
Папа кивает.
— Я подам заявление.
У меня внутри всё сжимается.
— На Егора?
— Да.
— А если… — я сглатываю. — Если будет скандал?
— Меня не волнует скандал.
— Папа.
— Меня волнуешь ты.
Я смотрю на его руку. Большую, сильную, с обручальным кольцом. Этой рукой он держал меня маленькой, учил писать буквы, накрывал ладонью мой лоб, когда я болела. Он всегда умел решать всё. Любую проблему. Любого человека. Любой страх.
А сейчас даже он не может просто стереть метку с моей шеи.
— Я не знаю, хочу ли заявление, — говорю честно.
Папа молчит.
Я жду, что он начнёт убеждать. Но он только кивает.
— Хорошо. Решишь позже.
— Ты не злишься?
— На тебя? Никогда.
Глаза снова щиплет.
— Я должна была сразу сказать тебе. Про поцелуй. Про браслет. Про то, что он приходил ночью.
Папа застывает. Ой. Я закрываю рот. Поздно, Алиса. Поздравляю. Внутренний фильтр умер героем.
— Он приходил ночью? — спрашивает папа очень тихо.
Мама в дверях тоже замирает.
Я смотрю на них обоих и понимаю, что дальше молчать нельзя. Не после метки. Не после всего.
Рассказываю.
Не подробно. Господи, нет. Не надо родителям знать каждое движение Егора. Я говорю про машину, про его комнату, про балкон, про браслет. Стараюсь сухо. Спокойно. Как будто это чужое дело, которое я пересказываю на семинаре.
Папа слушает. Мама закрывает лицо рукой.
Когда я заканчиваю, в комнате стоит такая тишина, что слышно, как работает кондиционер.
— Почему ты молчала? — спрашивает папа.
Не сердито. От этого хуже.
— Я думала, он просто злится, мстит, провоцирует. Не хотела рушить вам вечер, семью, всё это… — Я запинаюсь и договариваю тише: — И я не понимала.
Папа смотрит на меня так, что мне хочется спрятаться под одеяло с головой. Не потому что он злится на меня. Нет. Это было бы проще. Он смотрит как человек, который понял, что его дочь несколько дней оставалась рядом с опасностью и молчала, потому что пыталась защитить всех, кроме себя.
Очень умно, Алиса.
Просто образец разумного поведения. Можно выпускать методичку: «Как довести семейную проблему до укуса в шею и клиники».
— Что именно ты не понимала? — спрашивает папа.
Я сглатываю.
Мама пересаживается ко мне и осторожно сжимает мою ладонь. Я смотрю на наши пальцы: у неё аккуратный светлый маникюр, у меня — следы от пластыря на запястье и красная полоска от больничного браслета.
— Себя, — говорю я. — Его. Всё. Он говорил ужасные вещи, делал ужасные вещи, а я… я не звала вас. Не останавливала вовремя. Я злилась, боялась, но не понимала, почему не могу просто вычеркнуть его и сказать вам.
— Потому что он давил на тебя, — ровно говорит папа.
— Не только.
Слова вырываются, и я сразу жалею. Но отступать поздно. Я уже начала говорить правду. Отвратительная вещь, кстати. Сильно переоценённая.
— Алиса, — осторожно говорит мама.
Я поднимаю на неё взгляд.
— Моё тело реагировало на него. Ещё до метки. На запах, на голос, на… — Я закрываю глаза. — На всё. Я не хотела этого. Я до сих пор не хочу. Но из-за этого мне казалось, что я сама виновата. Что если расскажу, то… не знаю. Что вы спросите, почему я не закричала. Почему не убежала. Почему вообще допустила.
Мама крепче сжимает мою руку.
— Ты не виновата.