Страница 26 из 70
Вот теперь в его глазах что-то меняется.
Не сильно. Егор вообще умеет выражать эмоции так, будто боится потратить лишнее движение лица. Но я вижу. Попала.
Хорошо. Пусть тоже болит.
— Алиса, — тихо говорит папа. — Пойдём.
Я отворачиваюсь первой.
Иду к лестнице, держась за перила. Ноги ватные, голова кружится. На середине ступеней меня накрывает новый приступ жара. Шея пульсирует, запах Егора усиливается, хотя он остаётся наверху.
Тело хочет назад. К нему. Я сжимаю зубы так сильно, что болит челюсть. Нет. Ещё чего.
Я лучше с лестницы кубарем скатываюсь. Хоть будет уважительная причина не слушать собственные инстинкты.
Папа подхватывает меня под локоть.
— Тише, солнышко.
— Я сама.
— Знаю.
Но руку не убирает.
И правильно делает, потому что на последней ступени меня ведёт в сторону. Мама поддерживает с другой стороны, накидывает на меня пальто, застёгивает пуговицы дрожащими пальцами.
— Документы? — спрашивает папа.
— В сумке, — отвечаю.
Говорю автоматически. Примерная девочка Алиса, даже с незаконной меткой на шее, знает, где лежат документы. Отлично. Можно гордиться.
Мы выходим на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо.
Я вдыхаю и сразу кривлюсь от боли. Метка реагирует на мороз, на движение, на отсутствие Егора рядом. Шею тянет, будто невидимая цепь натянулась обратно к дому.
К дому. К нему. Меня сейчас вырвет от этой биологии.
Папа сажает меня на заднее сиденье. Мама устраивается рядом и сразу накрывает мои пальцы ладонью. Сам папа занимает переднее место, но не успевает закрыть дверь.
Егор выходит из дома. Без куртки.
Просто в чёрной рубашке, с красной щекой и моей кровью на воротнике.
— Я еду, — говорит он.
Папа выходит из машины.
— Ещё шаг — и я вызову полицию.
— Вы не вызовете.
— Проверим?
Егор смотрит на него.
— Если меня задержат, ей станет хуже.
— В клинике знают, что делать.
— С такой меткой — нет.
— Ты сейчас не в положении диктовать условия.
— Я не диктую. Говорю факт.
Папа делает шаг к нему.
И впервые за все годы я вижу, что он хочет ударить Егора не как отец, сорвавшийся от злости. Не пощёчину. Не воспитательный жест.
Он хочет его уничтожить. Мама тоже это понимает.
— Сергей, — тихо говорит она.
Папа замирает.
Я сижу в машине и дышу ртом, потому что нос снова ловит запах Егора. Даже с улицы. Даже через открытые двери. Он там, в воздухе, и тело сразу тянется.
Какая мерзость.
— Я не поеду с ним, — говорю.
Все смотрят на меня. Даже Егор.
— Ты слышал? — папа разворачивается к нему. — Она не хочет.
Егор молчит. Потом переводит взгляд на мою шею.
— Если станет плохо, позвонишь.
— Нет.
— Позвонишь.
— Нет.
Он подходит ближе к машине. Папа сразу встаёт между нами.
Егор останавливается.
— Алиса.
Не «омега». Не приказ. Просто имя. И из-за этого почему-то становится хуже.
— Отвернись, — прошу я маму.
Она не понимает.
— Что?
— Пожалуйста.
Мама медлит, но отворачивается к окну. Я смотрю на Егора. И медленно показываю ему средний палец. Да, невоспитанно. Да, папина любимая дочь так не делает. Да, мне должно быть стыдно. Не стыдно.
Егор смотрит на мой палец. Потом на меня. И вдруг уголок его губ едва заметно дёргается. Вот же псих. Папа захлопывает дверь. Машина трогается.
Я откидываюсь на сиденье, сжимаю мамину руку и впервые за вечер начинаю плакать.
Без красивых слёз. Без одной дрожащей ресницы. Просто по-настоящему. Потому что на шее болит метка. Внутри болит предательство.
А где-то там, в доме, остаётся человек, которого я ещё утром называла братом.
И он больше никогда им не будет.
Клиника встречает нас боковым входом, белым светом и тремя людьми в медицинских халатах.
Один врач — пожилой альфа с усталым лицом. Вторая — женщина-омега с короткими светлыми волосами. Третья медсестра сразу берёт у мамы мою сумку и просит пройти в кабинет.
Мне хочется сказать, что я сама могу идти.
Но после третьего шага жар снова ударяет по телу, и я цепляюсь за папину руку.
— Осторожно, — говорит он.
В кабинете пахнет антисептиком, лекарствами и чужими подавителями. От этого становится тошно. Мой организм после метки, видимо, решил, что всё чужое нужно воспринимать как угрозу. Отлично. Осталось начать шипеть на людей и прятаться под столом.
Врач надевает перчатки.
— Алиса Сергеевна, я осмотрю шею. Постарайтесь не двигаться.
Я киваю. Он осторожно убирает салфетку. Боль вспыхивает снова. Я сжимаю пальцы на краю кушетки.
Мама стоит рядом, бледная, но держится. Папа за моей спиной говорит с администратором по телефону, чтобы клиника была закрыта от прессы и посторонних.
Пресса. Господи.
Если кто-то узнает, что сводный брат силой поставил мне метку, наша семья окажется на всех светских каналах. Меня будут обсуждать. Его будут обсуждать. Папин бизнес. Мамину репутацию. Кирилла.
Кирилл. Я закрываю глаза. Ему нужно сказать.
Не сейчас. Не так. Не сообщением: «Привет, ужин вышел неудачный, мой сводный брат пометил меня в коридоре, пока родители были на парковке».
Хотя формулировка честная.
— Метка глубокая, — говорит врач.
Папа сразу подходит ближе.
— Её можно снять?
Врач молчит на секунду дольше, чем нужно. Я открываю глаза.
— Можно? — спрашиваю сама.
— Полностью — да. Но не сегодня.
Внутри что-то падает.
— Почему?
— Метка доминантного альфы. Свежая. Очень сильная. Если вмешаться сейчас, мы повредим железу. Будут нарушения запахового восприятия, сбой цикла, риск длительной лихорадки.
— Когда? — спрашивает папа.
— Первый этап ослабления можно сделать через семь-десять дней, если состояние стабилизируется.
Семь-десять дней. Я должна ходить с его меткой семь-десять дней.
Нет, всё нормально. Подумаешь. Люди и с гипсом ходят. Только гипс не пахнет Егором изнутри и не сообщает всему миру, что тебя забрал альфа-психопат из соседней комнаты.
— А сейчас? — спрашивает мама.
— Обработка, блокирующая повязка, препараты. И покой. Первые сорок восемь часов будут тяжёлыми.
— Что значит тяжёлыми? — спрашиваю.
Врач смотрит на меня внимательно.
— Жар, слабость, скачки давления, повышенная чувствительность к запахам. Возможно, тяга к альфе, поставившему метку.