Страница 25 из 70
Глава 9
Егор произносит это слишком спокойно.
Так спокойно, будто речь не о том, что он только что вгрызся мне в шею и поставил метку против моей воли, а о чём-то бытовом. Например, закрыл окно. Или выключил свет в коридоре.
У меня пальцы на шее мокрые. Тёплые. Липкие. Кровь. Моя кровь. Господи.
Я смотрю на пальцы и не сразу понимаю, почему они дрожат. Не только пальцы. Вся я дрожу. Колени, плечи, губы. Внутри всё горячее и чужое. Под кожей, в том месте, куда Егор вонзил зубы, пульсирует боль. И вместе с ней расползается его запах.
Не снаружи. Внутри.
Меня словно изнутри залили тёмным, тяжёлым альфой, от которого невозможно отмахнуться, отойти, закрыть окно или сменить пластырь подавителя.
Он во мне. На мне. Теперь все это почувствуют. Все.
Я сгибаю пальцы на шее сильнее, будто могу закрыть рану рукой и отменить то, что уже случилось. Очень разумно, Алиса. Если закрыть глаза, налоговая тоже исчезает. И метка. И Егор. И папа, который стоит на лестнице с таким лицом, что мне становится страшно уже за Егора.
Папа медленно спускается на одну ступень ниже.
— Отойди от неё.
Егор не двигается. Не сразу.
Он смотрит на папу без страха. Вообще без страха. На его губах моя кровь, на лице ни сожаления, ни паники. Только холодное, тяжёлое спокойствие человека, который всё решил заранее и теперь просто принимает последствия.
Вот бы я тоже умела одним решением отключить дрожь и панику. Но колени всё равно подводят, а голос никак не становится твёрже.
А я стою у стены с окровавленной шеей и хочу сползти на пол.
— Егор, — голос папы становится ниже. — Я повторять не буду.
Только тогда Егор делает шаг в сторону.
Я тут же отодвигаюсь от него, но стена за спиной никуда не девается. Великолепно. Места для бегства нет. С одной стороны папа, с другой Егор, с третьей моя сломанная жизнь, которой сейчас нужно срочно найти инструкцию по сборке.
Папа подходит ко мне.
— Алиса.
Его голос меняется. Сразу. Из страшного становится мягким, осторожным. Я поднимаю на него взгляд и зачем-то говорю:
— Пап, всё хорошо.
Серьёзно? Всё хорошо?
У меня на шее метка, которую поставили силой. В коридоре стоит Егор с моей кровью на губах. Папа сейчас выглядит так, будто убьёт его голыми руками. А я говорю «всё хорошо».
Можно мне медаль за самую тупую попытку успокоить родителя?
Папа осторожно убирает мою руку от шеи. Видит рану. Лицо каменеет.
— Марина! — зовёт он.
Снизу раздаётся быстрый стук каблуков. Мама. Нет.
Нет, только не мама. Пожалуйста. Ей нельзя это видеть. Она и так пережила возвращение сына, папины ссоры, кровь на его руках и весь этот дом, который за неделю превратился в место, где нормальные ужины заканчиваются сломанными бокалами.
Мама появляется на лестнице в светлом пальто, с сумкой в руке. Она, видимо, только вошла следом за папой. Сначала смотрит на него. Потом на Егора. Потом на меня.
Её лицо меняется.
— Алиса…
Она поднимается к нам, и я вижу, как она смотрит на мою шею.
Вот теперь становится больнее.
До этого было страшно, жарко, мерзко и непонятно. А сейчас стыдно. Хотя стыдно должно быть не мне. Это Егор должен стоять с опущенной головой и понимать, что сотворил. Но Егор у нас, видимо, прошёл в академии отдельный курс «Как разрушить семью и не моргнуть».
— Кто? — шепчет мама.
Потом сама переводит взгляд на сына. И понимает.
— Егор, — говорит она уже другим голосом.
Не кричит. Не плачет. Просто произносит его имя так, что у меня сжимается сердце.
Егор смотрит на неё.
И впервые за всё время что-то в его лице дрогнуло.
Не раскаяние. Но боль.
— Мам.
— Нет, — она качает головой. — Не называй меня сейчас так.
Он замолкает.
Папа снимает пиджак и накидывает мне на плечи, хотя я не мёрзну. Меня наоборот бросает в жар. Но папин запах рядом помогает не упасть.
— В машину, — говорит он. — Сейчас к врачу.
— Я поеду с ней, — произносит Егор.
Папа поворачивается к нему. Очень медленно.
— Ты никуда с ней не поедешь.
— После метки ей будет хуже без моего запаха.
Меня передёргивает. От слова «метка». От того, что он так просто говорит об этом.
От того, что он прав. Я уже чувствую. Стоит Егору сделать шаг дальше, как под кожей начинает тянуть сильнее. Будто организм, этот предатель с омежьими настройками, ищет источник альфы, который только что сломал мне жизнь.
Нет. Нет, тело. Ты сейчас молчишь и сидишь в углу.
— Я вызову врача сюда, — говорит мама.
— Нет, — папа достаёт телефон. — Поедем в клинику. Закрытый корпус.
— Сергей…
— Сейчас.
Он набирает номер.
Я стою, зажимая шею, и пытаюсь дышать. Получается плохо. Каждый вдох протаскивает через меня запах Егора. Даже если я отворачиваюсь, он всё равно здесь. В крови, в коже, в голове.
Мама подходит ко мне с другой стороны.
— Милая, посмотри на меня.
Я смотрю.
— Сейчас мы всё решим.
Я киваю.
Она осторожно касается моей щеки. В её глазах боль, злость и ещё что-то. Непонимание. Она смотрит так, будто пытается совместить в голове сына, которого родила, и мужчину, который поставил метку её падчерице силой.
Не совмещается. У меня тоже.
Папа говорит по телефону коротко. Называет фамилию, статус, требует подготовить врача по омежьим меткам и отдельный вход. Его голос ровный, но я слышу, как он злится.
Егор всё это время стоит у стены. Не уходит. Не оправдывается. Смотрит только на меня. Я заставляю себя повернуться к нему.
— Ты сумасшедший.
Голос получается хриплым. Егор не спорит.
— Да.
— Ты не имел права.
— Знаю.
— Тогда почему?
Он смотрит на мою шею.
— Потому что он собирался сделать это первым.
Господи.
Вот она, логика монстра. Если правильный альфа дарит браслет и говорит с родителями о намерениях, нужно срочно вцепиться зубами в омегу, пока очередь не заняли.
— Я бы сама решила, — говорю я.
— Ты бы выбрала неправильно.
У меня в голове что-то щёлкает. Сначала больно. Потом пусто. Потом злость.
Такая чистая, острая злость, что я делаю шаг к нему раньше, чем папа успевает меня удержать.
И бью Егора по лицу. Ладонь вспыхивает болью.
Его голова поворачивается в сторону. На щеке тут же появляется красный след.
Мама за спиной тихо вскрикивает. Папа не останавливает. Егор медленно возвращает лицо ко мне. На губах всё ещё моя кровь.
— Ненавижу тебя, — говорю я.