Страница 29 из 37
Глава 18
Глава 18
Наташа
— Наташенька, он тебя зовёт… Приезжай… Ты же медик, ты же понимаешь…
Голос свекрови в трубке дрожит и срывается. Я никогда не слышала, чтобы Тамара Павловна плакала. Ни на похоронах своей сестры, ни когда Андрей в семнадцать уезжал в училище. «Ну а что теперь», — говорила она всегда. А сейчас она плачет, как маленькая девочка.
Я стою босиком на холодном кафеле. Губы у меня ещё горят от поцелуя. А в ухо мне плачет женщина, которая неделю назад выставила мои вещи на лестницу в мусорных мешках.
Глеб стоит рядом. Он не отходит и не приближается. Не говорит «не езди». Не говорит «езжай». Просто стоит.
И я понимаю, что он даст мне решить самой. Что бы я ни решила.
— Тамара Павловна, — говорю я. — Какая больница? Какое отделение?
— Областная… реанимация… Ты приедешь?
— Я позвоню.
Я отключаюсь. Руки дрожат, но голова ясная. Иду в квартиру, достаю из сумки блокнот с телефонами. Двадцать лет в роддоме — половина реаниматологов города когда-то приходила к нам на совместные дежурства.
— Паша? Воронцова беспокоит, из Нагорного. Прости, что поздно. К тебе сегодня привезли Воронцова Андрея Викторовича, сорок семь лет…
Паша Смирнов долго шуршит бумагами.
— Наталья Николаевна… А это кто вам? Однофамилец?
— Муж. Бывший. Почти.
Пауза.
— Гипертонический криз, — говорит Паша уже другим тоном, осторожным. — Давление было под двести тридцать. Потерял сознание дома. Инфаркт исключили, инсульт исключили. Стабилен. Завтра, скорее всего, переведём в кардиологию. Жить будет, Наталья Николаевна. Приедете?
Жить будет.
Я закрываю глаза. И чувствую, что внутри у меня ничего не рвётся. Не болит. Не тянет туда, в областную, в реанимацию, к человеку, который двадцать лет называл меня «мой тыл». Есть только тихое, спокойное облегчение: он живой. Никто не умер. А дальше — это уже не моя жизнь.
— Нет, Паш, — говорю я. — Не приеду. Спасибо тебе.
Потом я набираю Тамару Павловну.
— Он будет жить. Это криз, не инфаркт и не инсульт. Завтра переведут в кардиологию. — Я делаю вдох. — Тамара Павловна, я желаю ему здоровья. Правда. Но я не приеду.
Долгая тишина в трубке.
— Какая же ты стала… — начинает свекровь привычно, со злостью.
И не договаривает. Отключается.
Полина стоит в дверях комнаты, бледная, босая, в пижаме.
— Мам. Это папа?
Я рассказываю. Коротко, по-медицински, без страшных слов. Криз, стабилен, жив.
Полина долго молчит, крутит шнурок пижамных штанов.
— Ты поедешь?
— Нет. — Я смотрю ей в глаза. — А ты можешь поехать, если хочешь. Это твой отец. Я не буду тебя останавливать. Никогда.
Она думает. Долго. По-взрослому.
— Я ему напишу, — говорит она наконец. — Когда поправится. Что я рада, что он живой. И всё.
Глеб уходит за полночь. На пороге целует меня в висок. Коротко, будто так делал всегда.
Тишины хватает ровно на неделю.
Андрея выписывают из кардиологии. Он переезжает к матери, в Верхние Печёры. Об этом мне пишет Кристина, одним сообщением, без смайликов: «Папа у бабушки. Жив». Я отвечаю: «Спасибо, что сказала».
А в субботу, в семь утра, мне звонит Оксана.
— Николаевна, ты только не нервничай. Ты сядь. Ты села?
— Оксана, что?
— Твой… этот… выложил видео. В городской паблик. Там уже сорок тысяч просмотров.
Я открываю ссылку, сидя на краю дивана в ночной рубашке.
Андрей. В форме, на фоне серой стены материнской квартиры, где за его плечом виден кусок серванта с хрусталём. Бледный, похудевший, с чёрными кругами под глазами. Голос тихий, усталый, как у человека, который долго терпел.
«Меня зовут Андрей Воронцов. Я генерал. Двадцать пять лет я служу Родине. И я никогда не думал, что буду говорить такое публично. Моя жена, с которой я прожил двадцать лет, после двух выкидышей так и не оправилась. Я годами жалел её. А теперь она нашла себе покровителя. Своего начальника, заведующего Маркова, который приехал из Москвы после суда о гибели пациентки. Вдвоём они написали на меня ложные заявления, придумали какую-то историю про пожар двадцатилетней давности. Я попал в реанимацию. Я просто хочу, чтобы люди знали правду».
Под видео тысячи комментариев. «Бедный мужик». «Вот они, бабы». «Акушерка-то хороша, после выкидышей на чужих детей злость срывает». «Заведующего гнать».
Выкидыши. Он опять вытащил их. Теперь не перед комиссией, а перед всем городом.
Я роняю телефон на диван и долго сижу, глядя в одну точку, пока не перестаёт стучать в висках.
В роддоме в понедельник на меня смотрят. Пациентки в коридоре. Чья-то свекровь в приёмном, которая шепчет невестке, кивая в мою сторону: «Это та самая».
Лиза становится у поста и громко, на весь коридор, говорит роженице: «Вам очень повезло, у вас сегодня Наталья Николаевна. Лучше неё в городе нет». Тётя Валя демонстративно ставит мне на стол пирожки, прямо под носом у той свекрови. А Оксана к обеду пишет под видео Андрея такой комментарий, что я отбираю у неё телефон и стираю, пока она не отправила.
— Николаевна! Я ему всё выскажу!
— Не надо, Оксан. Пусть говорит.
Глеб ничего не комментирует. Вообще. Молча работает. Только на скулах ходят желваки, и когда он вечером подвозит меня, у него так побелели пальцы на руле, что я кладу на них свою ладонь.
— Ты не будешь отвечать? — спрашиваю я.
— Нет.
— Почему?
— Он хочет, чтобы я полез в эту грязь. — Он смотрит на дорогу. — Я не полезу. Правда уже в отделе.
А во вторник вечером Полина влетает на кухню с телефоном.
— Мам! Мам, смотри! Там дядька какой-то… Про Глеба!
Тот же городской паблик. Новое видео.
Грузный мужчина в форме МЧС, в пожарной части, на фоне красной машины. Седина на висках. Он заметно волнуется, мнёт в руках кепку и чуть заикается.
«Меня зовут Юрий Бахтин. Я пожарный. Двадцать один год назад я был срочником и горел на складе ГСМ под Дзержинском. Вместе с Сергеем Рябовым. Нас вытащил из огня старший лейтенант медслужбы Глеб Марков. Первым меня. Потом вернулся за Серёгой. У него горела рука. А капитан Воронцов стоял у ворот и кричал в рацию». Он сглатывает. «Двадцать лет я молчал, потому что так было надо. А две недели назад мне позвонил Воронцов и предложил деньги, чтобы я и дальше молчал. Этот разговор я записал и отдал следователю. Я больше молчать не буду. У меня сын. Я назвал его Глебом».
Внизу видео, поверх, прикреплён скан. Две строчки из госпитального журнала, заверенные печатью. «Поступил 03:40». «Обратился 06:10».