Страница 28 из 37
Я не могу ответить. У меня перехватывает горло, как не перехватывало двадцать лет.
Мы даём показания три часа. Серёга Рябов подключается по видеосвязи из Кирова. Трое детей на заднем плане, лохматая собака. Он плачет, не стесняясь.
В девятом часу вечера я поднимаюсь на четвёртый этаж.
Звоню. Долго никто не открывает. Потом щёлкает замок.
Она стоит на пороге. В той же старой кофте. Волосы распущены. Глаза злые и красные.
— Почему? — говорит она. Без приветствия. — Почему я узнаю от следователя? От чужого человека? Я сидела у него в кабинете, Глеб. И он спросил: «Вы что-нибудь знаете про заявление Маркова?» А я не знала. Я про тебя ничего не знала.
— Я хотел вечером сказать.
— Вечером! — Она почти кричит, но тут же понижает голос, оглядываясь на дверь комнаты. — Двадцать лет мне говорили «я разберусь». Двадцать лет решали за меня, что мне можно знать. Я думала, ты другой!
Это больно. Больнее, чем ожог.
— Я другой, — говорю я.
— Тогда почему?
Я смотрю на неё. На её злые мокрые глаза. На руки, скрещённые на груди, как щит.
— Не хотел, чтобы ты думала, что я это из-за тебя.
Она замирает.
— А из-за кого?
Я мог бы сказать много. Про пацанов. Про двадцать лет молчания. Про справедливость. Всё это правда.
Но это не вся правда.
— Из-за тебя, — говорю я.
Она смотрит на меня долго. Потом руки медленно опускаются. И она делает шаг ко мне. Прямо на холодный кафель площадки, босиком, как тогда, когда встала между мной и Воронцовым.
Кладёт ладонь мне на рукав. На шрам.
Ожог, который ноет все двадцать лет, стоит мне разозлиться или устать, вдруг перестаёт болеть.
— Ты больше никогда ничего от меня не скрываешь, — говорит она тихо. — Слышишь? Никогда. Даже если думаешь, что так лучше.
— Никогда.
И тогда я её целую.
Не знаю, как это получается. Я не планировал. Мне сорок девять лет, я последний раз целовал женщину так давно, что забыл, как это. Получается неловко. Осторожно. Как будто я боюсь, что она сейчас рассыплется у меня в руках.
Она не рассыпается. Она отвечает мне. Держится за мою куртку обеими руками, будто стоит на краю.
А потом отстраняется первой. Смеётся сквозь слёзы. Прижимает пальцы к губам.
— Мне сорок пять лет, — шепчет она. — Господи. Я стою босиком на лестничной клетке и целуюсь, как…
Она не договаривает.
В кармане её кофты звонит телефон.
Она достаёт его, всё ещё смеясь. Смотрит на экран. И улыбка медленно сходит с её лица.
«Тамара Павловна».
Она нажимает «ответить». Я стою так близко, что слышу в трубке каждое слово. Голос свекрови, срывающийся, чужой, совсем не королевский.
— Наташа… Наташенька… Андрюшу увезли на скорой. Прямо из дома. После звонка из прокуратуры… Он упал, Наташа, он синий весь был… Сейчас в реанимации, в областной. — Всхлип. — Он тебя зовёт. Слышишь? Он всё время тебя зовёт.
Наташа медленно поднимает на меня глаза.