Страница 27 из 37
Глава 17
Глава 17
Глеб
«Глеб, папа у двери. Мама не открывает. Мне страшно».
Сообщение приходит в 22:41. Я читаю его на светофоре на Белинского, в трёх кварталах, и разворачиваюсь через двойную сплошную. Первый раз за двадцать лет за рулём нарушаю правила.
Когда я паркуюсь, подъезд уже хлопает. Воронцов выходит на крыльцо, тяжело, припадая на левую ногу. Поднимает воротник. И видит меня.
Узнаёт. Лицо у него дёргается, а потом собирается обратно в ту маску, которую я помню с госпитального коридора две тысячи пятого. Спокойную, чуть снисходительную.
— Марков. — Он спускается с крыльца. — Караулишь? Как пёс.
Я молчу.
— Думаешь, ты герой? — Он подходит ближе, и я чувствую, как от него пахнет дорогим одеколоном и чем-то кислым, больничным. Усталостью. Страхом. — Завтра она пойдёт к следователю и скажет, что всё знала. Или сядет вместе со мной. Выбора у неё нет. А тебя я до Нового года сниму с твоего роддома. У меня ещё остались люди.
Я молчу.
— Ты никто, Марков. — Он наклоняется ко мне. — Двадцать лет назад был никто. И сейчас никто. Лейтенантик, который бегал по пожару в трусах.
Двадцать лет назад я бы его ударил.
Мне было двадцать восемь, у меня горела рука, и на соседней койке стонал девятнадцатилетний пацан с обожжённой спиной. А этот человек стоял в дверях палаты в новеньком кителе и объяснял мне, как всё будет «правильно».
Сейчас мне сорок девять. И я просто делаю шаг вперёд.
Один шаг.
Воронцов отступает. Сам. Даже не понял, что отступил. Его тело помнит тот пожар лучше, чем он сам.
Он садится в такси. Уезжает.
А я стою под фонарём и смотрю на её окна на четвёртом этаже. В одном отодвинута занавеска. Два силуэта. Маленький и чуть побольше.
Снег падает мне за воротник. Я не чувствую.
Телефон вздрагивает. Я пишу ей: «Уехал. Спи. Я тут». И думаю, что сейчас сяду в машину и буду сидеть до утра. Потому что Воронцов мог вернуться. Потому что так надо.
«Поднимись».
Я перечитываю одно слово раз пять.
Потом был чай, который она так и не налила. Её трясущиеся руки в моих. Её лоб у моего лба. Пахло от её волос чем-то простым — детским шампунем, наверное, Полининым. И её шёпот: «Не после него».
Я сказал «подожду». И подожду. Сколько надо.
А в первом часу я сижу в машине под её окнами, и у меня в голове звучит одна фраза Воронцова: «Или сядет вместе со мной».
Он её утопит. Если ему понадобится выплыть, он её утопит, не моргнув. Как утопил тогда нас с пацанами.
Я достаю телефон. Днём, в ординаторской, звонил Юра Бахтин. Наташа видела экран. Видела, как я вышел, и не спросила ничего. Только смотрела потом так, что я не мог писать.
Юра звонил не просто так.
«Глеб Сергеич, мне Воронцов позвонил. Первый раз за двадцать лет. Сказал: помнишь, кто тебя вытащил? Я, мол. Так и держись. А я в долгу не останусь. Денег предлагал, Глеб Сергеич. — Юра заикался, он всегда заикается, когда волнуется. — Я двадцать лет молчу. Потому что вы тогда сказали — ради пацанов, ради выплат, ради Серёги Рябова, у которого мать одна. Серёга живой, Глеб Сергеич. У него трое детей. Пацаны выросли. Хватит, а? И это… я разговор с ним записал. У нас в части все звонки на запись, привычка. Там всё слышно: и про деньги, и чтоб я молчал».
Я тогда ответил: «Подумаю».
Вот, подумал.
Набираю номер. Юра берёт трубку после первого гудка, будто не спал.
— Хватит, Юра, — говорю я.
Он молчит секунду. А потом говорит тихо, без заикания:
— Слава богу.
Той же ночью, в час сорок, я сижу в коридоре военного следственного отдела на жёстком стуле. Дежурный следователь, молодой, с красными от недосыпа глазами, сначала смотрит на меня как на сумасшедшего. Пожар двадцатилетней давности? Орден генерала? Посреди ночи?
Потом я достаю из внутреннего кармана куртки конверт. Жёлтый, потёртый на сгибах.
Двадцать лет этот конверт лежал в коробке на антресолях. Я переезжал с ним из гарнизона в Москву, из Москвы в Нижний. Ни разу не открыл. Но и не выбросил.
Тогда, в две тысячи пятом, я уже понимал, что меня уговорят молчать. Поэтому в то же утро, пока полковник объяснял мне про выплаты и честь части, я попросил старшую медсестру Зою Ивановну переписать мне от руки две строчки из журнала приёмного отделения и заверить печатью. Зоя Ивановна посмотрела на меня, на мою забинтованную руку — и молча переписала.
«Марков Г. С., ст. лейтенант м/с. Термический ожог правого предплечья II–III ст. Поступил 03:40».
«Воронцов А. В., капитан. Растяжение связок левого голеностопа при падении. Обратился 06:10».
Два с половиной часа.
Когда рухнула крыша, пацаны уже лежали на снегу. А капитан Воронцов подвернул ногу, отпрыгивая от огня, и дошёл до санчасти через два с половиной часа. Когда понял, что нужно сочинять рапорт.
Следователь долго смотрит на эти две строчки. Потом снимает очки, трёт глаза и уже совсем другим голосом говорит:
— Пишите заявление, Глеб Сергеевич.
Я пишу до четырёх утра.
В восемь я стою у её подъезда, как обещал. С термосом. Она выходит, садится в машину, и я вижу, что она не спала. Глаза красные, но спокойные.
Я должен ей сказать. Сейчас. В машине. Пока она не узнала от кого-то другого.
Я открываю рот. И закрываю.
Сегодня ей к следователю. Её саму обвиняют в том, чего она не делала. Если я сейчас вывалю на неё ещё и пожар, орден и свою ночь в отделе, она пойдёт туда с этим в голове. Сначала пусть закончит своё. Вечером скажу.
На светофоре я кладу руку поверх её руки на рычаг. Она не убирает. И я держу до самого отдела.
Это было ошибкой. Я понял это в 11:20, когда увидел её в коридоре роддома.
Она пришла на смену сразу из отдела. Прошла мимо ординаторской. Посмотрела на меня один раз — и отвернулась.
Весь день она со мной не разговаривает.
Вообще. Истории болезни передаёт через Оксану. На обходе смотрит в карты. На планёрке сидит в дальнем углу. Когда я вхожу в сестринскую, она выходит. Оксана смотрит на меня с таким сочувствием, будто у меня кто-то умер, и шепчет: «Глеб Сергеич, мать моя женщина, что вы ей сделали?»
Я не знаю, что сказать Оксане. Я знаю, что сделал. Я опять промолчал. Опять решил за другого человека, когда ему можно знать правду.
В четыре я уезжаю в следственный отдел. Там меня уже ждёт Юра. Располневший, седой на висках, в форме МЧС. Он встаёт, когда я вхожу, и вдруг обнимает меня. Неловко, по-медвежьи, так, что трещат рёбра.
— Глеб Сергеич, — говорит он мне в плечо. — У меня сын. Одиннадцать лет. Я его Глебом назвал. Жене так и не рассказал почему.