Страница 26 из 37
— Он предложил мне квартиру, — говорю я, не поворачиваясь. — Если я совру. Потом сказал, что заберёт Полину. Потом сел на ступеньку и попросил вернуться. И печь пирог.
Глеб молчит.
— А я ему сказала «никогда». — Я наконец поворачиваюсь. — Глеб, я двадцать лет не могла ему ничего сказать. А сегодня сказала. Через дверь. И у меня даже голос не дрожал.
— Я знаю, — говорит он.
— Откуда?
— У тебя лицо другое.
Чайник закипает и щёлкает. Я не двигаюсь.
Глеб встаёт. Подходит. Берёт мои трясущиеся руки в свои. Молча. Держит, как держат руки роженицы после долгих потуг, когда их трясёт от отката. Большие горячие ладони. Шрам под моими пальцами.
И меня перестаёт трясти.
Я поднимаю голову. Он совсем близко. Так близко, что я вижу седые ресницы и маленький шрамик над бровью, которого раньше не замечала. От него пахнет морозом. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни жалости, ни спешки. Там что-то такое, от чего у меня подгибаются колени, как у девчонки.
Он медленно наклоняет голову. Касается лбом моего лба.
Я закрываю глаза. Мы стоим так, лоб ко лбу, посреди чужой кухни, и я слышу, как он дышит. Ровно. Спокойно. Совсем не так, как дышал за дверью Андрей.
— Не сейчас, — шепчу я. — Глеб, не сейчас. Не после него. Не так. Я хочу… чтобы это было не после него.
Он не отстраняется. Только чуть сильнее сжимает мои пальцы.
— Я подожду, — говорит он.
Два слова. Без обиды, без уговоров. Просто — подожду.
Андрей двадцать лет говорил мне «я разберусь». А этот человек говорит «подожду».
Он уходит в первом часу ночи. В дверях оборачивается:
— В восемь внизу.
И спускается. А я стою у окна и смотрю, как его машина ещё долго не отъезжает от подъезда. Он сидит в ней и смотрит на мои окна. Потом всё-таки уезжает.
Утром в машине тепло. На сиденье термос. На светофоре он кладёт свою руку поверх моей, на рычаг коробки передач, и не убирает её до самого следственного отдела.
У входа нас ждёт Эльвира со своей неизменной ручкой.
Разговор со следователем Колесниковым оказывается коротким и почти скучным. Я выкладываю на стол синюю папку. Доверенность. Выписку. Почерк Андрея на обороте. «Ремонт Белинского — отложить». Рассказываю, как в семнадцатом году подписывала бумаги, не читая, через месяц после папиных похорон.
Колесников долго смотрит на столбик цифр.
— Воронцова, — говорит он наконец. — Вы проходите как свидетель. Вопросов к вам по имуществу у следствия нет. А вот к заявительнице будут. — Он закрывает папку. — Писать про людей неправду — это тоже статья.
Эльвира за моей спиной тихо выдыхает.
Я встаю. Ноги ватные. Всё. Кажется, всё.
Колесников уже прощается, но вдруг поднимает глаза от бумаг.
— Наталья Николаевна. Последний вопрос. Не по вашему делу. — Он смотрит на меня внимательно. — Сегодня ночью, в час сорок, к нам с заявлением пришёл Марков Глеб Сергеевич. По пожару на военном складе в две тысячи пятом году. И по ордену вашего супруга. Вы что-нибудь об этом знаете?