Страница 30 из 37
Через сутки у видео Бахтина двести тысяч просмотров. Его пересылают по всем чатам города. Под видео Андрея комментарии уже совсем другие. «Два с половиной часа ногу нёс, герой». «А выкидыши жены зачем приплёл, урод». «Позор погонам».
Полина нажимает «поделиться» и отправляет видео Бахтина в свой классный чат. Потом смотрит на меня.
— Это ведь правда, мам? Глеб правда вытащил двоих?
— Правда, — говорю я. — Он мне сам рассказал.
Полина долго молчит. Потом говорит тихо:
— А папа стоял у ворот.
Андрей звонит мне в четверг вечером. С незнакомого номера.
Я узнаю его по первому вдоху.
— Наташ… — Голос слабый, хриплый. Совсем не тот, что в видео. — Наташ, не бросай трубку. Я… Я удалил видео. Слышишь? Удалил. Это была ошибка. Всё было ошибкой. — Долгая пауза. — Меня увольняют, Наташ. А завтра вызывают на допрос. Там уже не про увольнение. Бахтин записал разговор. И они подняли мою жилищную субсидию. Там уголовное, Наташ. Мать плачет. Я прошу тебя. Прости меня. Скажи им, что у нас была семья, что деньги на квартиры давала ты… Может, если бы ты…
— Андрей, — говорю я. — Я тебя услышала. Выздоравливай.
— Наташа, это всё? Двадцать лет — и «выздоравливай»?
— Нет, — отвечаю я спокойно. — Двадцать лет — это пирог, который я тебе больше не испеку. Я тебе это уже сказала. Больше мне нечего добавить.
И отключаюсь.
Потом долго сижу на кухне и смотрю в темноту за окном. Никакой боли. Только усталость, как после длинных, очень длинных родов.
Суд назначен на четырнадцатое декабря.
В зал заседаний Андрей не приходит. Вместо него — адвокат, молодой, лощёный, в дорогом пиджаке. Он сразу подаёт ходатайство об отложении: «доверитель по состоянию здоровья».
Судья, пожилая женщина с усталым лицом, смотрит в выписку из больницы.
— Выписан две недели назад. Трудоспособен. Более того, на прошлой неделе записывал видеообращения. Ходатайство отклоняется.
Эльвира рядом со мной беззвучно щёлкает ручкой. Раз. Как выстрел.
Тамара Павловна сидит в первом ряду. В своём пальто с меховым воротником, с прямой спиной. Постаревшая за месяц лет на десять. На меня не смотрит.
Всё идёт очень быстро. Быстрее, чем я боялась.
Эльвира кладёт на стол судьи синюю папку. Доверенность. Выписку. Почерк Андрея на обороте. «Первый взнос — кстовские». Копию жалобы в министерство, где генерал Воронцов, находясь в браке, собственноручно называет себя отцом ребёнка другой женщины. Расчёт денег, ушедших на вторую семью за двадцать лет. Выписки по ипотеке.
Адвокат Андрея пытается возражать. Что деньги были подарены матери добровольно. Что жена знала. Что ремонт был.
Судья поднимает на меня глаза.
— Истица, вы знали, на что пошли деньги от продажи квартиры ваших родителей?
Я встаю.
— Нет. Муж сказал: на ремонт квартиры, в которой мы жили. Ремонт я потом делала сама. Обои клеила сама. Батареи красила сама. Деньги я больше никогда не видела.
Тамара Павловна в первом ряду вздрагивает.
— Суд просит пригласить несовершеннолетнюю Воронцову Полину Андреевну.
Полина входит в зал. В белой блузке, с собранными волосами. Такая взрослая, что у меня перехватывает дыхание. Она не смотрит на бабушку. Смотрит на судью.
— Полина, с кем ты хочешь жить?
— С мамой, — говорит моя дочь. Спокойно. Твёрдо. — Я всегда хотела жить с мамой. Просто долго боялась это сказать.
Больше она ничего не говорит. Ни про пять лет лжи. Ни про «больное сердце». Ни про вокзал. Я вижу, как она сжимает кулаки у бедра, и понимаю: могла бы. И не стала. Не захотела топить отца при чужих людях.
Моя девочка оказалась лучше нас всех.
Судья уходит в совещательную комнату на сорок минут. Сорок минут я сижу на жёстком стуле в коридоре и держу Полину за руку. Эльвира пьёт третий стаканчик кофе из автомата.
Тамара Павловна сидит на другом конце коридора. Одна.
— Встать, суд идёт.
Брак расторгнут.
Место жительства несовершеннолетней Полины определено с матерью.
Денежные средства от продажи квартиры в Кстове взыскиваются с Воронцовой Тамары Павловны в пользу Воронцовой Натальи Николаевны в полном объёме, с процентами.
Компенсация половины общих средств, израсходованных ответчиком без согласия супруги, — взыскать.
Встречный иск о снятии с регистрации удовлетворён: истица в заседании его признала и заявила, что снимется с регистрации добровольно.
Да. Я сама. Когда Эльвира утром спросила: «Будем бороться за Белинского?» — я сказала: «Нет. Мне там больше нечего делать».
Судья закрывает папку. Всё.
Двадцать лет. Сорок минут.
В коридоре Эльвира обнимает меня так, что хрустит пиджак.
— Клиентка моя золотая, — говорит она мне в ухо и впервые не щёлкает ручкой. — Ну вот и всё. Всё, дорогая моя.
Тамара Павловна проходит мимо нас к выходу. Медленно. С прямой спиной. У двери она вдруг останавливается и оборачивается. Не на меня. На Полину.
— Полинка… — говорит она тихо. — Ты хоть звони бабушке. Иногда.
И уходит, не дожидаясь ответа.
Полина смотрит ей вслед. Потом на меня.
— Позвоню, — говорит она. — Иногда.
На парковке у здания суда я сажусь в свою машину. Полина уехала с Эльвирой — у неё пробник по химии. Я одна.
Мокрый снег на лобовом стекле. Я завожу мотор. И включаю дворники.
Туда-сюда. Туда-сюда.
Двадцать лет я плакала под них. Чтобы никто не видел. Когда Андрей не приехал на мой день рождения, потому что «тревога». Когда вторая беременность замерла на девятой неделе, и он сказал «хватит мучить себя». Когда я возвращалась с ночной смены в пустую квартиру и понимала, что он опять в «командировке».
И вот я опять сижу под дворниками. И плачу.
Только сейчас плачу не так. Слёзы текут сами, горячие, и мне не больно. Мне легко. Будто из меня выходит что-то, что двадцать лет лежало камнем под рёбрами. Я плачу и смеюсь одновременно, и не могу остановиться, и мне совершенно всё равно, если кто-нибудь увидит.
Кто-то стучит в стекло.
Глеб. Без шапки, со снегом на волосах. Он, наверное, стоял всё это время у своей машины и ждал, пока я закончу.
Я опускаю стекло.
— Всё? — спрашивает он.
— Всё, — говорю я и смеюсь сквозь слёзы. — Двадцать лет. Сорок минут. Всё, Глеб.
Он кивает. Лезет во внутренний карман куртки. Достаёт конверт и протягивает мне в окно.
Я открываю. Внутри два билета на поезд. Нижний Новгород — Владимир. На ближайшие выходные. И бронь гостиницы в Суздале.
— Это что?