Страница 16 из 37
А Андрей вдруг сбивается на полуслове. Молчит секунду, другую. Рука, лежавшая на ордене, опускается. Я двадцать лет не видела, чтобы мой муж забыл, что хотел сказать.
Дверь открывается без стука.
В зал входит Кристина. В светлом пальто, с распущенными волосами, бледная как мел. Не смотрит ни на отца, ни на меня. Проходит прямо к столу комиссии.
— Кристина, выйди, — тихо и страшно говорит Андрей. — Сейчас же.
Она кладёт телефон перед Сазоновой.
— Это голосовое моя мама отправила мне в понедельник из приёмного покоя. За полчаса до родов. — Голос у неё дрожит, но она договаривает. — Я думаю, вам надо это послушать.
Она нажимает кнопку.
И на весь зал — чуть запыхавшийся, довольный голос Жанны:
«Кристюш, ты не представляешь, я её выбрала! Прямо по фамилии, по контракту, имею право! Пусть только попробует что-то сделать не так — папа её с работы вышвырнет. У него в министерстве все свои».
Тишина.
Такая, что слышно, как гудят лампы под потолком.
У меня подкашиваются ноги, и хорошо, что я сижу. Оксана сзади вцепляется мне в плечо так, что завтра будет синяк.
Андрей не бледнеет. Нет. Он улыбается. Устало, снисходительно.
— Уважаемые члены комиссии. Вот видите, с кем мне приходится иметь дело. Жанна Олеговна — эмоционально нестабильная женщина, у неё гормоны после родов. Я об этой записи ничего не знал. Это её личная самодеятельность. — Он даже не смотрит на дочь. — А Кристина у нас с детства склонна к театральщине. Вся в мать.
Кристина стоит у стола и смотрит на отца. Она только что услышала, как он сдал её мать при чужих людях. За секунду. Не моргнув.
И её, заодно.
Я знаю этот взгляд. Я сама так смотрела на него в субботу, на кухне, когда он сказал: «Посмотри на себя».
— Андрей Викторович, — Сазонова снимает очки, — «у него в министерстве все свои». Меня интересует, кто именно. И я сейчас не шучу. — Она закрывает папку. — Комиссия нарушений в действиях акушерки Воронцовой не усматривает. Отстранение снимается сегодняшним числом. Олег Борисович, будьте любезны. А ваши слова о связях в нашем ведомстве я обязана буду передать дальше.
Семенихин кивает так часто, что с него чуть не слетают очки.
Андрей встаёт. Одёргивает китель. Идёт к выходу первым, и я вижу, что он хромает на левую ногу. Сильно, как никогда.
У двери он останавливается возле меня. Наклоняется. Со стороны, наверное, кажется, что муж шепчет жене что-то нежное.
— Поздравляю, Наташ, — говорит он еле слышно. — Работу ты вернула. А дочь — нет.
И уходит.
На часах над дверью 12:40.
Я выхватываю телефон. Полина — «абонент недоступен». Ещё раз. Недоступен. Руки у меня трясутся так, что я не с первого раза попадаю в номер школы.
— Наталья Николаевна? — классная, Ирина Сергеевна, удивлена. — Так Полину отпустили с урока в одиннадцать. Андрей Викторович позвонил, сказал, семейные обстоятельства. Разве вы не в курсе?
В одиннадцать. Он вышел в коридор министерства, позвонил в школу и вернулся в зал с тем же печальным лицом, с которым рассказывал чужим людям о моих нерождённых детях.
Я выбегаю на крыльцо без шарфа. Ветер бьёт в лицо мокрым снегом.
Кристина стоит у колонны, обхватив себя руками.
— Кристина. Где она? Ты знаешь, где она?
Кристина медленно поворачивается. Глаза красные.
— Он утром заезжал к нам за вещами. При мне по телефону сказал бабушке: «Полька вчера у матери была, эта могла что-то пронюхать. Меняем». — Она сглатывает. — Поезд не в полвторого. В час десять. «Ласточка». С Московского вокзала.
Час десять.
Я смотрю на часы.
Тридцать минут.