Страница 15 из 37
Глава 10
Глава 10
Наташа
Всю ночь я не сплю.
С Полиной я тоже не говорила.
Если я скажу, что всё знаю, она испугается и расскажет отцу. А Андрей просто поменяет время, поменяет поезд, поменяет всё. Он двадцать лет только этим и занимался — переставлял время так, чтобы я ничего не видела.
Значит, молчать. До двенадцати. В десять — комиссия, в одиннадцать я свободна, в двенадцать я стою у школы. И пусть попробует посадить мою дочь в машину у меня на глазах.
В половине девятого я звоню Полине.
— Мам, привет! — голос бодрый, звонкий. Слишком бодрый. — Я на уроках, не могу говорить. У нас контрольная по химии!
— Удачи, Поль.
— Спасибо, мамуль. Пока!
Мамуль.
Я сижу на краю чужого дивана и слышу в этой бодрости себя двадцатипятилетнюю. Так я когда-то врала маме по телефону, что у нас с Андреем всё прекрасно, что он просто много работает, что я совсем не плачу по ночам. Мама слушала и молчала. Теперь я понимаю, что она всё слышала.
В министерстве пахнет пылью, растворимым кофе и чужим страхом. Эльвира идёт рядом со мной по коридору и отщёлкивает ручкой каждый шаг.
— Главное, дорогая моя, — говорит она, не глядя на меня, — что бы он там ни нёс, вы молчите. Отвечаете только на вопросы комиссии. Никаких эмоций. Эмоции — это то, чего он от вас ждёт.
У дверей зала заседаний стоит Глеб. В костюме. Я никогда не видела его в костюме, и он выглядит в нём так, будто его насильно запихнули в чужую кожу. Галстук сбился набок. Под мышкой толстая папка.
Он смотрит на меня. Потом шагает навстречу, так близко, что Эльвира деликатно отходит к окну.
— Наташа, — говорит он негромко. — Что бы он сейчас ни говорил, смотри на меня. Не на него. Поняла?
Ты.
Он сказал мне «ты». Просто, коротко, будто мы знакомы сто лет. И от этого дурацкого «ты» у меня вдруг перестают дрожать колени, а лицо заливается краской — как у девчонки.
— Поняла.
Андрей уже сидит за длинным столом.
В парадной форме. Отглаженный, выбритый до синевы, пахнущий тем самым одеколоном, который я дарила ему на каждый День защитника Отечества. На груди у него орден. Когда я вхожу, он поднимает на меня глаза, и в них — ни злости, ни стыда. Только мягкая, почти отеческая печаль.
Господи, как же хорошо он играет. Двадцать лет я аплодировала этому спектаклю из первого ряда.
Председатель комиссии, заместитель министра Сазонова, сухая женщина с губами в нитку, открывает папку.
— Рассматривается жалоба генерал-майора Воронцова Андрея Викторовича. К жалобе приложено заявление гражданки Соловьёвой Жанны Олеговны. Андрей Викторович, вам слово.
Он встаёт. Неторопливо, как на трибуну.
— Уважаемые члены комиссии. Мне тяжело. Мне правда очень тяжело, потому что речь идёт о женщине, с которой я прожил двадцать лет. — Пауза. Он опускает глаза. — Я не хочу для неё наказания. Я хочу для неё помощи.
Эльвира рядом со мной перестаёт щёлкать ручкой.
— Моя жена… Наталья Николаевна — глубоко несчастный человек. У неё были две замершие беременности. После второй она полгода не вставала с постели. Она не могла видеть чужих детей, плакала, когда по телевизору показывали коляски. — Он поворачивается к комиссии, разводит руками. — Я годами закрывал на это глаза. Жалел. Думал, работа её лечит. А оказалось, что она двадцать лет каждый день видит то, чего у неё никогда не будет. Беременных женщин. Счастливых матерей. И я боюсь, что однажды это должно было… сорваться.
Две мои беременности, которые так и не стали детьми.
Я не могу дышать. Воздух входит в горло и застревает где-то под ключицами. В ушах шумит, как в родзале перед обмороком у роженицы. Я вцепляюсь в край стола, и пальцы скользят, потому что ладони мокрые.
Смотри на меня.
Я поднимаю глаза. Глеб сидит напротив, чуть в стороне от комиссии. И смотрит на меня. Спокойно, неотрывно. Не жалея.
Я смотрю на него. И вдыхаю.
— Поэтому я прошу, — продолжает Андрей всё тем же печальным голосом, — прежде чем Наталья Николаевна снова возьмёт на руки чужого ребёнка, направить её на освидетельствование к психиатру. Ради её же блага. И ради детей.
Кто-то из членов комиссии сочувственно кивает.
— Но есть и второе обстоятельство. — Андрей переводит взгляд на Глеба, и в его голосе впервые появляется сталь. — Меня, как отца, насторожило, что роды у матери моего сына курировал заведующий Марков. Я навёл справки. Глеб Сергеевич покинул московский перинатальный центр после гибели роженицы и судебного процесса. А здесь, в Нижнем, всего за неделю работы уже покрывает свою подчинённую. Более того, соседи видели, как он поздно вечером заходит к Наталье Николаевне домой. Я не знаю, что у них за отношения. — Он пожимает плечами. — В сорок пять лет, после такого развода, женщине, конечно, хочется последнего шанса. Я её не осуждаю. Но выгораживать любовницу за счёт жизни моего ребёнка — это уже преступление.
Последнего шанса.
Он говорит это мягко. Даже с жалостью. Как говорят о старой собаке, которая всё никак не сдохнет.
Оксана за моей спиной издаёт звук, будто её ударили в живот.
Члены комиссии переглядываются. Сазонова что-то записывает. Семенихин в углу краснеет пятнами и протирает очки галстуком, протирает, протирает.
А мне хочется провалиться сквозь этот паркет, сквозь все четыре этажа, сквозь землю. Не за себя — за Глеба. Человек пришёл починить мне глазок. А его сейчас при всех мажут моей грязью.
Глеб не отвечает.
Он не оправдывается, не рассказывает про Москву, не кричит, что это ложь. Он просто встаёт, открывает папку и выкладывает на стол перед Сазоновой листы.
— Записи кардиотокографии роженицы Соловьёвой, — говорит он ровно. — Время поступления. Время, когда Воронцова вошла в родзал. Время рождения ребёнка. Посекундно. Если хоть одна секунда была потеряна по вине акушерки, покажите мне её. Я лично подпишу ей увольнение.
Сазонова берёт листы. Долго смотрит.
— Да она двадцать лет ни одного ребёнка не потеряла! — Оксана вскакивает, красная, со слезами в голосе. — Ни одного! Вы хоть знаете, сколько она детей на свет вытащила? А этот… этот…
— Сядьте, пожалуйста, — говорит Сазонова.
— Коллеги, конечно, выгораживают, — вздыхает Андрей. — Корпоративная солидарность. Я это понимаю. Я сам двадцать пять лет в погонах. Мне этот орден, — он касается груди, — не за красивые глаза дали. Я знаю, что такое прикрывать своих.
И Глеб поднимает на него глаза.
Больше ничего. Только смотрит.