Страница 17 из 37
Глава 11
Глава 11
Наташа
— Садись.
Глеб уже стоит у своей машины с открытой пассажирской дверью. Ни одного вопроса. Он слышал. Или ему хватило одного взгляда на моё лицо.
Я падаю на сиденье. Кристина, не спрашивая разрешения, дёргает заднюю дверь и прыгает внутрь.
— Я знаю вагон, — выдыхает она. — Он при мне говорил. Пятый.
Глеб стаскивает с шеи шарф, бросает мне на колени — «надень» — и срывается с места так, что меня вжимает в спинку.
Двадцать девять минут.
Я набираю Полину. «Абонент недоступен». Набираю снова. Недоступен. Пишу: «Поля, не садись в поезд». Стираю. Если она включит телефон, а рядом отец — он прочитает первым. Пишу: «Поля, я люблю тебя». Отправляю. Одна серая галочка.
Двадцать шесть минут.
Пробка. Пятница, обед, мокрый снег. Сплошная красная лента стоп-сигналов, и мне хочется выскочить и бежать пешком, через мост, по рельсам.
— Не надо, — говорит Глеб, не поворачивая головы. — Пешком не успеешь. Сиди.
Откуда он знает, о чём я думаю?
Он резко уходит вправо, во дворы, и я цепляюсь за ручку над дверью.
— Наталья Николаевна, — вдруг тихо говорит Кристина. — Я должна сказать. В среду я заметила, что из ящика пропала старая симка. Я поняла, что это папа. Он через неё Поле голосовые слал. Я… я знала. И промолчала.
Я поворачиваюсь к ней, и внутри поднимается горячее и злое. Про субботу. Про порог. Про «смогли родить только одного».
Смотрю на её лицо. Бледное, с потёкшей тушью. Девочка, которую пятнадцать минут назад собственный отец назвал при чужих людях театральщицей «вся в мать».
— Потом, Кристина, — говорю я. — Сейчас просто молчи.
Мы вылетаем на Канавинский мост. Внизу чёрная вода с белыми кружками снега. Двадцать одна минута.
Я не замечаю, что делаю, пока не слышу треск. Мои пальцы рвут ремень сумки, выкручивают его, петлю за петлёй, и шов на ремешке расходится.
На светофоре Глеб протягивает руку и накрывает мою ладонь своей.
Просто накрывает. Горячая, тяжёлая, сухая ладонь. Он не сжимает, не гладит. Держит, как держат руку роженицы, когда она вот-вот сорвётся на крик.
— Успеем, — говорит он.
И я верю. Не знаю почему. Верю.
А потом загорается зелёный, и он убирает руку, и на моей коже ещё секунду живёт это тепло, от которого у меня почему-то вспыхивают уши. Господи, Наташа. Твою дочь увозят в Москву, а у тебя уши горят. Я отворачиваюсь к окну и не смотрю на него до самого вокзала.
Тринадцать ноль четыре.
Глеб бросает машину прямо у входа, под знаком, и мы бежим. Я не бегала так лет двадцать. Сапоги скользят по мокрой плитке. Турникеты. Табло. «Ласточка», Нижний Новгород — Москва, путь третий, отправление 13:10.
Лёгкие жжёт так, что я не могу вдохнуть.
Платформа.
Красно-белый поезд стоит длинный и равнодушный. У пятого вагона — люди. Проводница в синей форме. Два больших чемодана.
И Полина.
Моя девочка стоит в папиной худи, в куртке нараспашку, без шапки, и ветер треплет ей волосы. Рядом Тамара Павловна крестит её мелкими быстрыми движениями. Андрей в шинели поверх парадной формы грузит в тамбур один из чемоданов.
Первым меня замечает он.
Выпрямляется. Отряхивает руки. И улыбается. Устало, снисходительно.
— Наташ, — говорит он громко, так, чтобы слышали проводница и пассажиры. — Не устраивай сцен на вокзале. Она сама решила.
Полина оборачивается.
Я вижу, как у неё дёргается лицо. Как она делает шаг ко мне — и тут же останавливается, будто налетела на стену.
— Мам… — шепчет она. — Мам, ты как… Ты откуда…
Я иду к ней медленно. Каждый шаг заставляю себя не бежать. Если побегу — схвачу её за руку, потащу, буду кричать. А он только этого и ждёт. И Полина запомнит: мама тащила меня, как вещь, а папа стоял спокойно.
Я засовываю руки в карманы куртки. И сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Останавливаюсь в двух шагах от дочери.
— Поля. — Голос срывается, и я начинаю заново. — Поля, я не буду тебя отговаривать. Слышишь? Ты большая. Тебе шестнадцать. Ты можешь решать сама. И если ты сейчас сядешь в этот поезд, я не буду кричать и не буду ловить тебя за руку.
Полина смотрит на меня. Губы у неё трясутся.
— Но я хочу, чтобы ты знала. — Я вытаскиваю из кармана руку и не трогаю её. Просто держу раскрытую ладонь перед собой, с красными полумесяцами от ногтей. — Я тебя люблю. Я тебя любила, когда ты мне врала. Я тебя люблю сейчас. И дверь у меня всегда открыта. Даже если ты уедешь. Даже через год. Даже через десять.
— Тридцать секунд до отправления! — кричит проводница. — Провожающие, отойдите от вагона!
— Полина, в вагон, — ровно говорит Андрей.
И тут у него звонит телефон.
Он смотрит на экран и отходит на два шага в сторону, к соседнему вагону, отворачиваясь от нас. Говорит вполголоса. Он всегда так говорит, когда думает, что его не слышат.
Но Полина стоит ближе. Гораздо ближе, чем он думает. И ветер дует с его стороны.
— Ангелин, да. Да, выезжаем. Встречай на Курском, в семнадцать десять. Ребёнок со мной. — Короткий смешок. — Мать? Мать не проблема. Прибежала сейчас, стоит, спектакль разыгрывает. Что с неё взять. Побесится и привыкнет, она двадцать лет привыкала. Комнату девочке подготовили? Нет, в маленькую её, большая — наша. Всё, целую.
Полина слышит.
Я вижу это по её лицу. Сначала она не понимает. Потом понимает слово «Ангелин». Потом «большая — наша».
И моя дочь смотрит на отца так, как на него смотрела Кристина в зале комиссии меньше часа назад. Как на чужого человека, которого она видит впервые в жизни.
— Двери закрываются! — пищит динамик.
— Полина, живо, — Андрей оборачивается, одной ногой уже в тамбуре. — Это приказ.
Полина медленно отпускает ручку чемодана, который всё это время держала.
— Я тебе не солдат, папа! — говорит она.
И делает шаг назад. На платформу.