Страница 3 из 66
Глава 2
Борзая мышь
Галя
Парни на секунду замирают, тяжело дыша. Никита, держащий кого-то за грудки, медленно поворачивает голову ко мне, и я замечаю в его глазах тёмную ярость, которая ещё не успела улечься.
— Ты че бессмертная, уборщица? — рычит один из байкеров, делая шаг в мою сторону. — Свали в туман, пока под раздачу не попала!
— Сам свалил! — я поднимаю швабру, выставляя грязную мокрую насадку прямо перед его носом. — Вы мне пол залили! Вы сломали чужой стол! А ну пошли вон на улицу, петухи ощипанные, там свои разборки устраивайте! Мне ещё это дерьмо за вами перемывать!
Повисает сюрреалистичная пауза. Здоровые, опасные парни в коже растерянно смотрят на меня — девчонку в фартуке, которая угрожает им грязной тряпкой на палке.
В эту звенящую секунду тишины меня вдруг отпускает первая волна адреналина. Мозг, до этого затянутый красной пеленой крестьянской ярости за испорченный пол, внезапно включается, и до меня доходит, на кого я ору.
Это ведь не сельская шпана, которую можно разогнать матерком и подзатыльниками, а отмороженные мажоры с криминальными замашками, у которых нет ни тормозов, ни совести. Они могут переломать мне рёбра прямо здесь, на этом грязном линолеуме, и им за это ничего не будет.
В голове яркой, панической вспышкой проносится осознание: я абсолютно одна. Дальнобойщик сбежал, а Тамара Ильинична первая же сдаст меня с потрохами.
Сердце ухает куда-то в желудок, начиная биться там в истерике, отдаваясь в горле горькой тошнотой. Колени предательски слабеют, и на крошечную долю секунды мне безумно хочется бросить эту чёртову швабру, отступить назад и вжаться в стену.
Но я вцепляюсь в деревянный черенок так, что ногти впиваются в ладони, причиняя отрезвляющую боль.
Ни за что.
Потому что папа всегда говорил: «Покажешь бешеной собаке спину — считай, ты труп».
Я с трудом сглатываю вязкий ком в горле и задираю подбородок ещё выше. Смотрю прямо на Разгуляева, заставляя себя не моргать и дышать ровно. Пусть у меня внутри всё скрутило от страха до звона в ушах, но снаружи ни один мускул не дрогнет. Они увидят только железобетонную стену.
Никита отшвыривает от себя противника и выпрямляется. А затем медленно, вразвалочку, надвигается на меня.
С каждым его шагом я чувствую, как пространство вокруг сжимается. От него несёт адреналином и агрессией. Он высокий, мне приходится задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо… но я заставляю себя твёрдо стоять на месте.
— Ты как со мной разговариваешь, чучело? — с тихой угрозой спрашивает он, останавливаясь в десяти сантиметрах от меня.
— Русским языком разговариваю, — чеканю я, глядя прямо в его наглые тёмные глаза. — Буквы незнакомые или по слогам повторить? Взяли свои манатки и пошли вон из кафе. Мне пол надо заново мыть из-за вас!
Разгуляев моргает.
Кажется, у него в голове происходит какой-то сбой системы. Видимо, девушки обычно перед ним либо трепещут, либо вешаются на шею. А тут — швабра и полное отсутствие уважения к его криминальному авторитету.
Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но с улицы вдруг доносится пронзительно завывающий звук сирен. Сразу несколько патрульных машин, судя по шуму. Кто-то всё-таки успел нажать тревожную кнопку, или местные жители вызвали наряд.
— Менты! — кричит кто-то у дверей. — Никитос, валим!
Банда Пашина уже технично сливается через чёрный ход, расталкивая столы. Парни Никиты тоже бросаются к выходу, но сам Разгуляев на секунду задерживается.
Он смотрит на меня в упор тяжёлым оценивающим взглядом, скользя по моему лицу и фигуре, скрытой под мешковатой формой. В нём нет ни капли стыда, только какой-то хищный, нездоровый интерес и откровенно грязный намёк.
От этого взгляда мне становится мерзко, словно меня окатили помоями, но я упрямо поджимаю губы, не скрывая раздражения.
— Какая борзая мышь, — усмехается Разгуляев, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.
Он сует руку в карман кожанки, достает оттуда скомканную купюру и небрежно бросает её прямо в лужу грязной воды у моих ног. Пятитысячная бумажка медленно намокает.
— Купи себе новую швабру, Золушка. А то эта тебя не спасёт.
— Подавись своими деньгами, — цежу я сквозь зубы.
— Остынь, — бросает он, потом резко разворачивается и быстрым шагом выходит из кафе.
Через десять секунд с улицы раздаётся оглушительный рёв моторов, и стая растворяется в ночи, оставляя после себя только запах жжёной резины и разгромленный зал.
Я стою посреди этого хаоса, тяжело дыша. В руках — швабра, а под ногами — грязная лужа с пятитысячной купюрой.
Из-под кассы медленно, кряхтя, выползает Тамара Ильинична с растрёпанными волосами и криво висящим бейджем. Она обводит ошалелым взглядом перевёрнутые стулья, разбитый стол, пятна соуса на стенах, а потом её взгляд останавливается на мне.
Лицо начальницы наливается дурной кровью.
— Николаева!!! — визжит она так, что у меня закладывает уши. — Ты что натворила⁈ Ты зачем этих бандитов провоцировала⁈
— Я⁈ — от возмущения мне не хватает воздуха. — Да я их выгоняла!
— Ты им хамила! Из-за тебя они тут всё разнесли! — орет Тамара, размахивая руками. Снежана тут же выныривает из угла и проворно, как мышь, подбирает с пола брошенную Никитой пятитысячную купюру, быстро пряча её в карман джинсов. — Значит так! Весь ущерб вычитаю из твоей зарплаты! Поняла⁈ А теперь приберись здесь немедленно!
Я смотрю на эту потную злую женщину с вороватой племянницей, и внутри становится пусто и очень холодно. Мне не на что купить продуктов. Значит, без денег завтрашний день превращается в чёрную дыру.
Но мой папа всегда говорил: не унижайся перед теми, кто тебя не ценит.
Я медленно разжимаю пальцы, и швабра с громким деревянным стуком падает прямо в грязную лужу, обрызгав туфли Тамары.
— Сами убирайте, — твёрдо говорю я. — Я увольняюсь.
Потом развязываю тесемки фартука, бросаю его на кассу и иду к выходу.
За спиной захлебывается возмущённым криком начальница, где-то совсем рядом уже воют полицейские сирены, но я принципиально не вслушиваюсь в этот шум.