Страница 17 из 66
Глава 9
Кровь моя
Никита
Я стою у окна в кабинете отца, засунув руки в карманы джинсов, и смотрю на залитый солнцем двор, по которому лениво прогуливается охрана. Ничего нового. Наш дом круглосуточно мониторят.
Два мужика в одинаковых пиджаках делают вид, что обсуждают погоду, а на самом деле сканируют периметр. Всё как в детстве. Ничего не поменялось. Правда теперь я не ребёнок, которого запирают в игровой, пока взрослые решают свои взрослые вопросы, а теперь я часть этой машины.
Винтик. Наследник, чёрт побери.
— Никита, — глухо зовёт отец.
Я выжидаю секунду, чтобы нацепить на лицо лениво-безразличное выражение, которого он от меня ждёт. И медленно оборачиваюсь.
Он сидит в своём огроменном кресле, обитом тёмно-зелёной кожей, и перебирает какие-то бумаги. Массивная голова с коротким седым ёжиком чуть наклонена. Он даже не смотрит на меня. Он просто сейчас размышляет, анализирует и думает, как бы удачно меня использовать в сегодняшнем списке дел.
— Есть разговор. Присядь.
Я прохожу к столу и сажусь напротив него, закидывая ногу на ногу. Откидываюсь на спинку с расслабленным видом, хотя внутри вспыхивает раздражение. Задолбало всё. Как же меня заколебало это.
— Слушаю.
— Знаешь Барсукова? — спрашивает отец и наконец-то поднимает на меня взгляд. — Бизнесмен. Складской комплекс на Восточной промзоне.
— Допустим.
— Он решил, что может не платить по договорённости, — отец затягивается сигарой и выпускает облако сизого дыма в потолок. — Задолжал нам два миллиона. Я ему звонил, а он смеётся в трубку. Думает, что мы стали мягкими. Что это больше не обязательно — быть с нами в ладах. Надо навестить его. Объяснить. По-нашему.
Я молчу. В горле медленно разрастается знакомый тошнотворный ком. Опять. Вершитель грязных делишек, которые отцу хочется вешать на меня. Потому что я плоть и кровь, потому что я должен выполнять эти долбанные задания.
— Что значит «по-нашему»? — спрашиваю я без эмоций.
— Без лишнего членовредительства, — отец стряхивает пепел. — Он должен понять, что мы серьёзно настроены. Поедешь в его офис завтра вечером. С ребятами. Поговоришь. Сломаешь что-нибудь не очень ценное, но заметное. Например, его любимую коллекцию виски. Или рёбра, если будет дерзить. Ну а дальше — сам знаешь.
Сам знаю.
Я смотрю на свои руки. Длинные пальцы, цепкие, умелые. Этими руками я на днях крутил флешку с записями камер, бил морду Пашину. А могу этими же руками взять бейсбольную биту и методично разнести чей-то кабинет.
Отец учил меня этому с тринадцати лет.
— Понял, — коротко бросаю я, вставая.
— Никита.
Я замираю. Нехотя снова поворачиваюсь к нему.
— Ты хорошо справляешься, — говорит он, и это почти похоже на похвалу. Ну надо же. До чего снизошёл. — Пашин младший обосрался. А ты нет. Я это ценю. Но помни: ты здесь не просто так. Ты — моя кровь. А у крови есть обязанности.
— Я помню, — киваю спокойно.
Столько раз я слышал про эту преемственность, столько раз мне вклинивали в голову эти фразы про кровь, плоть, обязанности. Затрахало уже. Ненавижу всё это дерьмо. И делаю. Раз за разом делаю, потому что по-другому нельзя.
Я наследник, мать его.
Отец кивает и возвращается к бумагам. Это означает только одно. Аудиенция окончена, вали-ка ты сыночек решать проблемы, заниматься грязной работой, расти в «профессиональном» плане.
Я выхожу из кабинета, и в коридоре мне навстречу тут же выплывает моя драгоценная мачеха.
Лариса. Или, как называет её мой драгоценный папаша, — Лора. Стерва в оболочке из силикона и ненависти. Ядрёное сочетание.
Она стоит, элегантно прислонившись к косяку двери зимнего сада, и сверлит меня пронзительным взглядом. Дорогой халат шёлковым водопадом струится по её тощей фигуре. На накрашенных губах расцветает улыбка, от которой у меня всегда сводит скулы.
«Симпатия» у нас взаимная.
— А, наследничек, — тянет она сладким, ядовитым голоском. — Удостоился отцовского поручения? Бегаешь, высунув язык, как щенок за косточкой?
Я останавливаюсь. Поворачиваю голову.
— Чего тебе, Лариса?
— Ничего, — выдыхает она и картинно пожимает плечами. — Просто любуюсь. Знаешь, это даже забавно. Ты так стараешься ему угодить, а он всё равно смотрит на тебя и видит только твою шлюху-мать. Жаль, правда? Кровь-то у тебя, конечно, разгуляевская… но какая-то жидковатая.
Меня будто наотмашь хлещут крапивой.
Хочется вцепиться в её патлы и протянуть через весь коридор прямиком до мусорного ведра. Вытащить на улицу и хорошенько окунуть её в дерьмо. Чтобы она вся от макушки до пят оказалась пропитана гнилью.
Но вместо этого я делаю медленный вдох и медленный выдох, вгоняя ярость поглубже в солнечное сплетение. Мой папаша будет не рад, если я его шлюху проучу, но промолчать я тоже не могу. Потому что мою мать трогать нельзя. Никому. Особенно этой змее с бриллиантом на пальце.
— Рот закрой, — чеканю я тихо, шёпотом. Выходит зловеще. — Закрой свой поганый рот, пока я его тебе не захлопнул навсегда.
Лариса бледнеет, но продолжает кривить губы в усмешке, стараясь сохранить остатки своей самоуверенности. Вот только она знает, что я могу. И я знаю, что она прекрасно это знает. Поэтому она молчит, когда я прохожу мимо.
Я выхожу во двор.
Байк заводится с полуоборота. Знакомый, утробный гул мотора разливается по телу успокаивающей вибрацией. На руль падает тень от высокого кованого забора. Я выкручиваю ручку газа и вылетаю за ворота.
Ветер бьёт в лицо. Дорога стелется под колёса чёрной лентой. Хотелось бы мне выкинуть всё из головы и оставить только это движение вперёд. Но нет. Не получается.
В голове крутятся две мысли.
Первая: завтра я поеду ломать чей-то офис и запугивать владельца этого сраного офиса. Снова буду натягивать на лицо маску безжалостного урода, потому что так надо. Потому что отец кормит. Потому что «кровь есть кровь». Потому что деваться некуда.
И вторая: эта борзая мышь. Уборщица. Золушка. Та самая Галя.
Я ловлю себя на том, что уже третий раз за сегодня вытаскиваю её лицо из глубин памяти. Простенькая водолазка под горло. Торчащая коса. Веснушки на носу. И абсолютно бесстрашные глаза, смотрящие на меня так, будто я не член криминальной семьи, а грязный ботинок, которым наследили в только что вымытом коридоре.
Я усмехаюсь в шлем и сворачиваю на улицу, ведущую к университету.