Пока сердце помнит

Она изучала его лицо несколько секунд.

-Первый год плохо. Потом лучше. В двадцать она провела сезон в Лондоне. Было два предложения.

Доминик нахмурился.

-Два?

-Ты выглядишь оскорбленным.

-Я удивлен.

-Очень различается.

Розалинда рассказала о молодом виконте, который понравился Эмилии, но уехал в Италию и женился там, и о богатом вдовце, которому она отказала. Потом появился Фредерик: внимательный, спокойный, уважаемый сэром Эдмундом.

-Она выбрала его сама, -закончила Розалинда. -Запомни эту часть.

-Я не собираюсь вмешиваться.

Розалинда рассмеялась так искренне, что Доминик обиделся.

-Что?

-Ничего. Продолжай повторять. Возможно, однажды сам поверишь.

Вечером Доминик снова вспомнил беседку. Не признание десятилетней давности, а сегодняшнюю Эмилию, спокойно рассказавшую, как перестала его ждать.

Он не понимал, почему это воспоминание не дает уснуть.

На следующее утро Доминик поднялся раньше остальных и нашел в письменном столе пачку старых писем. Розалинда писала ему беспорядочно: то на трех страницах жаловалась на Эдварда, то ограничивалась двумя строками о погоде, то описывала все сплетни Беркшира разом.

Он никогда не хранил письма сознательно. Просто складывал их в один кожаный футляр и возил с собой из страны в страну. Теперь расстегнул ремешок и стал перечитывать.

«Эмилия отказала мистеру Хардингу. Мама сказала, что он скучен, а Эмилия сказала, что это не причина. Потом все же призналась, что причина как раз в этом».

Другое письмо, годом позже: «Эмилия провела сезон в Лондоне и вернулась с новым платьем, новым поклонником и прежним отвращением к глупым мужчинам».

Еще одно: «Ты бы смеялся: Эмилия спорила с викарием о школе для девочек и победила. По крайней мере, викарий ушел первым».

Доминик сидел у окна и медленно понимал, сколько раз ее имя проходило перед его глазами. Он читал. Улыбался. Иногда даже отвечал Розалинде на соседний абзац. Но никогда не спрашивал: а что дальше?

Он нашел письмо шестилетней давности. На полях собственной рукой было написано название корабля и дата отплытия. В середине страницы Розалинда сообщала, что Эмилия тяжело перенесла смерть матери.

Доминик закрыл глаза.

Он не помнил этого.

Ни одной детали.

В дверь постучал Николас и, не дожидаясь разрешения, вошел.

-Ты болен?

-Почему?

-Семь утра. Ты читаешь письма. Обычно в это время порядочные люди либо спят, либо совершают ошибки, о которых пожалеют после завтрака.

Доминик молча протянул ему лист.

Николас прочел пару строк и перестал улыбаться.

-Не знал?

-Видимо, знал. Просто не запомнил.

-Ты был далеко.

-Это удобное оправдание.

Николас вернул письмо.

-Возможно. Но если собираешься исправлять прошлое, предупреждаю: прошлое отвратительно поддается ремонту.

-Я не собираюсь.

-Тогда зачем читаешь?

Доминик посмотрел на раскрытую пачку.

Ответ оказался неприятно прост. Ему хотелось знать все, что он пропустил: над чем она смеялась, кого любила, чего боялась, как пережила смерть матери, почему отказывала одним мужчинам и соглашалась танцевать с другими. Не чтобы собрать прежнюю Эмми обратно из чужих воспоминаний. Наоборот.

Чем больше Доминик узнавал о прожитых без него годах, тем сильнее его тянуло к женщине, которую эти годы создали. И в этом желании уже не было ничего братского или ностальгического.

Эмилия после беседки вернулась в Уинтер-парк пешком. Дорога была знакомой до каждой выбоины, но в тот день она шла медленнее. Разговор с Домиником не дал облегчения, которого она когда-то ждала от его извинений.

Вместо облегчения появилось другое чувство -будто старая дверь, которую она давно заколотила, неожиданно открылась и за ней обнаружилась не прежняя комната, а совсем новое пространство.

Сэр Эдмунд сидел на террасе с газетой. Увидев дочь, отложил ее.

-Бомонт?

Эмилия остановилась.

-Откуда ты знаешь?

-У тебя лицо, которое бывает только после разговоров с Бомонтами.

-Их пятеро.

-Вот почему выражений несколько. Это -Доминик.

Она села рядом.

-Он извинился за тот вечер.

Сэр Эдмунд задумался.

-Поздновато.

-Почти на десять лет.

-Но все же извинился.

Эмилия покосилась на отца.

-Ты его защищаешь?

-Нет. Я достаточно долго наблюдал, как ты делаешь вид, что он тебе безразличен. Теперь наблюдаю, как он делает вид, что безразлична ты. Это почти развлекает.

-Папа.

-Я стар. Мне нужны удовольствия.

Она невольно улыбнулась.

Сэр Эдмунд сложил газету.

-Ты можешь не прощать его только потому, что он наконец попросил прощения.

-Я давно простила.

-Тогда, возможно, проблема не в прощении.

Эмилия посмотрела на сад. Сэр Эдмунд снова развернул газету и больше ни о чем не спросил.

В тот вечер Эмилия достала из шкафа маленькую шкатулку, которой не открывала несколько лет. На дне лежала выцветшая синяя лента. Доминик когда-то снял ее с подарочной коробки и завязал ей на запястье, заявив, что так она выглядит «почти взрослой». Эмилии было пятнадцать.

Эмилия задержала ленту между пальцами, аккуратно положила ее обратно и закрыла шкатулку.

Глава 5. Ревность

Розалинда устроила пикник и назвала его совершенно невинным. Эдвард, увидев около сорока гостей, назвал происходящее военной операцией и потребовал узнать, кто разрешил поставить стол с лимонадом прямо на любимой дорожке.

-Я, -сказала Элизабет.

Эдвард помолчал.

-Прекрасное место.

Доминик фыркнул и ушел прежде, чем брат успел услышать.

На лугу у реки белели скатерти, слуги раскрывали корзины с пирогами и фруктами, молодые люди уже спорили о крикете. Розалинда пригласила ровно столько незамужних женщин, чтобы ее намерения были очевидны, и ровно столько родственников и соседей, чтобы она могла отрицать обвинения.

Доминик нашел Эмилию почти сразу. На ней было светло-желтое платье; рядом шел Фредерик. Он держал для нее шляпную коробку, потому что ветер усилился, и слушал, пока она что-то объясняла про устройство сада.

Эмилия рассмеялась.

-Двадцать восемь, -произнес Натаниэль за спиной.

-Замолчи, -бросил Доминик.

-Двадцать девять, -невозмутимо продолжил Натаниэль.

-Натаниэль, -предупредил Доминик.

-Тридцать, -закончил Натаниэль.

Доминик ушел к столу с напитками.