Страница 99 из 120
Всю ночь он не спал, ворочался с боку на бок, одолеваемый нехорошим предчувствием. Мысленно он обходил территорию епархии, вспоминал, где побывал и что видел. Приход, храм, пристройка паломников, часовенки, хозяйственные постройки, гостевой домик архиепископа, ещё один сад позади храма, с упоминанием божедомки. Да, тут когда-то давно была божедомка, недолго, правда, ведь это юг — хоронить можно в любое время, но потом повсеместно случилась эпидемия холеры, и часть церковных построек стали использовать для больных. А ещё там, в саду, могила какого-то юродивого. Приезжий, из иностранцев. Фестер, кажется? Почему-то монах, которого он расспрашивал про могилу, называл юродивого «дядюшкой». Видимо, такой местный обычай. По словам монаха, дядюшка прославился тем, что неистово проповедовал против холеры и отрицал эпидемию, вызывая трепет в сердцах больных, верующих и страждущих. Он призывал каяться во грехах и не бояться пить сырую воду из луж и колодцев, поскольку крестил каждый источник воды перед тем, как выпить, и повсеместно демонстрировал крепость духа и нечувствительность к любым болезням. Он утверждал, что все болезни — это проклятия дьявола, а холеры не существует, неоднократно вступал в самый решительный диспут с врачами и всегда выигрывал, потому что был крепок в вере, а врачи не могли привести ни одного убедительного факта. Там на могиле так и написано: «Факты! Факты! Дайте мне фактов!» Замечательный был человек. «Наверное, прожил долгую и счастливую жизнь?» — спросил тогда Капитон. Нет, ответил монах, умер в самый разгар эпидемии, хлебнув из кувшина, из которого до этого пили больные холерой.
Странно, что его мощи оставили в земле, а не сохранили в ларцах и шкатулках на благо веры. У Тихона трость с частичкой Филофеи Афинской. Могучая вещь. Во усиление или в деле демоноборчества весьма сподручна. А этот — весь, целый. Видимо, это не просто так. Фестер охраняет саму епархию, дабы ни одна зараза не могла пересечь церковную землю.
И только он об этом подумал, как в дремоте привиделась ему могила местного юродивого, а над ней, при свете полной луны, человеческая фигура, сотканная из тьмы и шипящих гадостей.
Прах к праху
Тлен к тлену…
— шептала эта фигура, посыпая могилу чем-то похожим на сухую землю.
Капитон Маркович оцепенел от нахлынувшего на него кошмара. А фигура меж тем продолжала говорить жуткие и поносные слова:
Кто хотел фактов —
Тот да получит.
Кто хотел гордыни —
Да перевернутся во гробе останки его.
Заклинаю тебя яростью бессмертной мумии,
Заклинаю тебя голодом,
Заклинаю тебя рабом.
Да вскипит неприкаянный разум души твоей, ищущей ответов,
Да разверзнется адская пасть и отхаркнется из тебя тысячи вопросов,
И да не уйдёшь ты, пока не получишь ответы на каждый из них,
И да не поборют тебя словом и звоном,
И да позовёшь ты с собой всех, кого заморили холодом и темницей.
Восстань, подобно огненному столпу!
Восстань, супротив кривды и нелепицы!
Восстань, подобно ангелу с чашей, полной змеиного яда!
Именем твоим заклинаю тебя: Восстань!
Страшная тяжесть сдавила грудь. Капитон словно воочию узрел, как луна моргнула, а затем вместо неё появилось багровое око с двумя зрачками. Один зрачок был зелёного цвета, а другой — серого. Сомнений не оставалось: это бесовское знамение! Могилу юродивого только что прокляли. Причём прокляли не ведьмы и не малефики, этот заговор был совершенно из другой школы. Из той, о которой церковники боялись даже вслух говорить — настолько она была им противна и противоестественна. Кто ещё может так гадко надругаться над христианскими святынями? Только те, кто уже совсем опустившиеся безбожники. Коммунисты! Школа духоборов! Они любого могли достать с того света.
Он хотел начать мысленно читать «Отче наш», но вместо этого в голове заиграл бравурный марш, и невидимый хор запел слаженными голосами:
Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов,
Кипит наш разум возмущённый
И в смертный бой идти готов…
Этого ужаса несчастный иеромонах уже не выдержал и брякнулся с постели вместе с подушкой и постельными принадлежностями.
Сон. Это ему только приснилось в кошмарном бреду. Ничего не было, думалось ему, но стоило только выбраться из-под одеяла, как он нос к носу столкнулся с призраком.
Призрак: тощий беззубый алкаш, совершенно лысый, возрастом далеко за сорок, нахально развалился на стуле напротив него и делал вид, будто бы курит. Его призрачная одежда состояла из дырявой матросской тельняшки и спортивных штанов с лампасами, а на ногах присутствовали шлёпанцы. Возле его ног валялась призрачная гармонь, а сквозь одежду просвечивали синие татуировки.
— Вечер в хату, — дружелюбно поприветствовал его призрак, после чего нагнулся и раздавил призрачный окурок о подошву шлёпанца. — Малява с воли для тебя, Капитон Маркович.
— Господи Боже… Значит, не привиделось, — охнул иеромонах, машинально вытирая промокшее лицо краешком одеяла. Вспотел пока спал, всё исподнее липкое. Срам какой, ещё и призрак неупокоенной нагло лыбится. Развеять бы его. Тут он спохватился и, взяв себя в руки, вежливо спросил: — А от кого, вы говорите, послание?
— От братвы, — сообщил призрак и многозначительно кивнул на окно. — Велели передать, что ждут тебя в саду на том же месте, и чтобы ты жопой попусту не елозил, а сразу туда. Времени, сказали, «в обрез».
Капитон Маркович поднялся на ноги, бросил скомканное одеяло и простыни на кровать, и тут до него донёсся тревожный колокольный звон — тоненький и пронзительный, но знакомый ещё по урокам в семинарии. Так могли звучать только специальные колокола, призванные оповещать о проникновении в церковь нечистой силы. Он с подозрением повернулся к призраку и тут же подтвердил его опасения.
— Из-за нас тренькают. Наших тут почти тысяча… Но не бзди — прорвёмся. Шухер будет что надо. Но тебя не тронут, но ты это… тоже. И самое главное: с юродивым постарайся не пересекаться. Он тут в отрицалове. Никого не слушает. Редкостный отморозок, в натуре.
— Спасибо, — сдержанно поблагодарил его Капитон.
— Да чё там. Пойду и я суеты наведу.
Призрак встал со стула, подобрал гармонь и шепеляво запел прокуренным голосом:
Я был батальонный разведчик,
А ё-он — писаришка штабной.
Я был за Рассею ответчик,
А ё-он жил с маею жиной…
Подыгрывая на гармони, он прошёл сквозь стену, и его приглушённый голос продолжил доноситься с улицы.