Страница 61 из 65
Татьяна проснулась от запаха — еле уловимого, сладковатого. Она поднялась, накинула халат и вышла в коридор. На лестнице встретила Элеонор.
— Не спится? — спросила Элеонор тихо.
— Я почувствовала запах, — сказала Татьяна.
Элеонор кивнула.
— Я тоже. Не яд. Просто… дымок. Кто-то поджигал траву у внешней изгороди. Пугают. Напоминают.
Татьяна сжала пальцы.
— Они не остановятся?
— Нет, — ответила Элеонор. — Но Марселин уже не дирижёр. Завтра она станет обвиняемой.
Татьяна посмотрела на неё внимательно:
— А если её отпустят?
Элеонор подняла взгляд — холодный, спокойный:
— Тогда корона станет смешной. А корона не позволяет себе быть смешной.
Они спустились к дверям, куда выходил запах. У стены стоял Анри, рядом — двое стражников. На земле лежал пучок сгоревших трав, пахнущих горечью и морем.
— Понять, кто? — спросила Татьяна.
Анри качнул головой:
— Слишком аккуратно. Без следов.
Элеонор произнесла спокойно:
— Значит, завтра мы сделаем так, чтобы следы появились. По закону.
Татьяна посмотрела на неё:
— Ты умеешь быть страшной.
Элеонор ответила без улыбки:
— Я умею быть нужной.
Утро принесло королевского представителя — женщину средних лет с лицом человека, который привык говорить «нет» и никогда не объяснять почему. Она вошла в дом так, будто это уже её территория, и только на пороге остановилась, оценивая сестёр взглядом.
— Леди Татьяна. Леди Светлана. Леди Людмила, — произнесла она. — Я — мадам Равель, уполномоченная короны.
Светлана сухо кивнула.
Людмила едва сдержалась, чтобы не спросить: «А у вас улыбка вообще существует?» — и только сжала пальцы Жюльена под столом.
Мадам Равель развернула документы, поставила печати, произнесла формулы, от которых в комнате пахло не чернилами — властью.
— С этого дня, — сказала она, — любое посягательство на вас и ваше наследие считается посягательством на стабильность короны.
Татьяна спросила ровно:
— А Марселин?
Мадам Равель даже не моргнула:
— Леди Марселин задержана. И будет суд.
Светлана тихо выдохнула — раз, второй. Как будто выпускала из груди тугой узел.
Людмила не удержалась:
— Её посадят?
Мадам Равель посмотрела на неё с неожиданным интересом — будто увидела наконец живое лицо.
— Это решит суд. Но корона не любит, когда её заставляют выбирать между слабостью и жестокостью.
— А что она выберет? — спросила Людмила.
— Порядок, — сказала мадам Равель.
И, подписав последний лист, поднялась.
— Мне передано дополнение, — произнесла она. — Корона предлагает вам статус подопечных линии. Взамен — участие в реформе.
Светлана прищурилась:
— В какой?
— В регламентации «Круга связи», — ответила мадам Равель. — Ваш случай выявил слабое место. Частные лица не должны иметь возможность использовать «традиции» для давления.
Татьяна медленно кивнула:
— Это разумно.
Светлана добавила:
— Это выгодно.
Людмила прошептала:
— Это опасно…
Жюльен тихо сказал ей на ухо:
— Это шанс. И защита. Если правила станут ясными — вас будет труднее сломать.
Людмила выдохнула:
— Тогда… будем писать правила.
Светлана посмотрела на неё:
— Ты?
— Я могу красиво сформулировать, — сказала Людмила и подняла палец. — А Света проверит, чтобы никто не обманул.
Светлана произнесла сухо:
— Вот это уже похоже на план.
Мадам Равель кивнула, словно поставила мысленную печать на их согласие.
— Документы о вашем участии будут доставлены через три дня. До тех пор — вы не покидаете поместье без сопровождения.
И ушла, оставив после себя тишину и ощущение, что теперь их дом действительно стал точкой на карте власти.
Через два дня пришли родители братьев.
Это было не «просто визит». Это была проверка.
Карета остановилась у ворот, и из неё вышла женщина в строгом платье. Лицо холодное, осанка безукоризненная. Следом — мужчина, чуть ниже ростом, с взглядом, в котором читались и любовь, и страх.
Свекровь — мадам Иветт — вошла в дом так, будто приняла решение заранее.
Татьяна вышла навстречу первой. Руки спокойные, улыбка ровная.
— Добро пожаловать.
Мадам Иветт окинула её взглядом сверху вниз.
— Вы умеете держаться, — сказала она. — Это хорошо.
Светлана стояла рядом. Её взгляд был ледяным.
— Мы умеем, — коротко ответила она.
Людмила вышла последней и — в своём стиле — чуть наклонила голову, будто на реконструкции.
— Здравствуйте. Я Людмила. Могу быть наглой, предупреждаю сразу.
Мадам Иветт моргнула — один раз.
И впервые в её лице появилось что-то человеческое: не улыбка, но удивление.
— Я вижу, — произнесла она сухо.
Жюльен подошёл к матери. Он не кланялся глубоко — только уважительно. Мадам Иветт посмотрела на него долго.
— Ты выбрал их сам?
Жюльен ответил ровно:
— Да.
— И ты доволен?
— Да.
— Тогда объясни мне, — сказала мадам Иветт, — почему весь двор шепчет, что наши сыновья «сошли с ума от любви»?
Людмила не выдержала:
— Потому что у них нет нормальной жизни, вот и шепчут.
Тишина.
Татьяна быстро подняла ладонь, будто мягко закрывая тему:
— Пройдёмте. Мы приготовили чай. И… завтрак.
Мадам Иветт подняла бровь:
— Женщина приготовила?
Татьяна улыбнулась:
— Да.
— Зачем? — холодно спросила мадам Иветт.
Татьяна посмотрела прямо:
— Потому что мне так захотелось.
Мадам Иветт замерла на секунду.
Потом произнесла, как будто сама себе:
— Это и есть опасность…
Светлана тихо добавила:
— Это и есть свобода.
В кухне пахло свежими блинчиками и ягодным соусом. Слуги стояли растерянные: им было непривычно видеть госпожу у плиты. Они словно не знали, следует ли им падать в обморок или записывать это как «новую норму».
Мадам Иветт села. Взяла вилку — не торопясь. Откусила кусочек.
И замерла.
Не из-за вкуса — из-за того, что в этом вкусе было что-то, чего в их мире не было вовсе.
Дом.
Мадам Иветт опустила вилку.
— Это… странно, — сказала она тихо.
Татьяна улыбнулась мягче:
— Это — просто.
Отец братьев вдруг кашлянул и произнёс:
— Я рад, что вы живы.
Людмила повернулась к нему.
— Спасибо. Мы тоже.