Страница 50 из 65
Селестина стояла рядом, почти не дыша.
— Они… беременны? — прошептала она.
Марселин сложила письмо.
Её лицо было абсолютно спокойным.
Слишком спокойным.
— Значит… — сказала она тихо, — теперь их нельзя забрать.
Селестина нервно сглотнула.
— Что мы будем делать?
Марселин подняла глаза.
И в них было что-то тёмное.
Очень тёмное.
— Тогда… — произнесла она мягко, — мы заберём то, что внутри них… раньше, чем оно станет щитом.
Селестина отшатнулась.
— Ты не посмеешь…
Марселин улыбнулась.
— Я не посмею?
Она подошла к окну.
Посмотрела на далёкие огни их дома.
— Посмотрим… кто из нас сильнее любит.
И ночь стала холодной, как лезвие.
Дом будто изменился в одну ночь.
Не стены, не кристаллы, не мебель — воздух.
После слова «да» у лекаря воздух стал другим. В нём появилось что-то плотное, важное, почти священное. Как будто сама жизнь теперь имела в этом доме право голоса, и каждый звук старался не нарушить её покой.
Но покоя не было.
Сёстры разошлись по комнатам, и каждая переживала новость по-своему.
Татьяна долго стояла у окна и смотрела на сад. Солнце уже клонилось к вечеру, листья мерцали золотом, озеро было спокойным, как зеркало. Она могла бы сказать, что это красиво, что это умиротворяет… но внутри у неё было не умиротворение.
У неё было чувство ответственности, которое стало тяжелее вдвое.
Адриен подошёл сзади тихо.
— Ты молчишь, — сказал он.
Татьяна не обернулась.
— Я думаю.
— О чём?
Она наконец повернула голову. В глазах не было паники. Было ясное, взрослое напряжение.
— О том, что теперь я не имею права ошибаться.
Адриен не спорил. Он просто взял её руку — крепко, уверенно — и притянул к себе так, чтобы она почувствовала его тепло.
— Ты не одна, — сказал он.
Татьяна усмехнулась краешком губ.
— Странно. Раньше это не помогало.
— Раньше ты не позволяла, чтобы помогало.
Она закрыла глаза на секунду.
И впервые в её лице мелькнула слабость — не как провал, а как правда.
— Я боюсь, — сказала она тихо.
Адриен наклонился и поцеловал её в висок.
— Я тоже.
Татьяна резко открыла глаза.
— Ты?
— За тебя, — сказал он спокойно. — И за то, что внутри.
Она медленно выдохнула.
— Тогда ты тоже не имеешь права ошибаться.
— Я и не собираюсь, — сказал он.
И в этом «не собираюсь» было больше стали, чем в любом оружии.
Светлана сидела на краю кровати и смотрела на свои ладони.
Ей хотелось… понять.
Разложить по полочкам.
Сделать таблицу вероятностей.
Но это было невозможно.
Потому что внутри было не «понять».
Внутри было — жить.
Лоран стоял у двери и не входил сразу, словно давал ей право быть одной столько, сколько ей нужно.
Светлана подняла голову.
— Не стой как тень.
Лоран вошёл и сел рядом, но на расстоянии — ровно настолько, чтобы не давить.
— Ты злишься? — спросrosил он.
Светлана хмыкнула.
— Я всегда злюсь.
— Сейчас иначе.
Она сжала пальцы.
— Мне кажется, что меня взяли на крючок. Что теперь я… уязвима.
Лоран молчал.
Светлана вдруг резко повернулась к нему.
— Не смей говорить, что это счастье. Не смей делать из этого сказку.
Лоран выдержал её взгляд.
— Я не сделаю.
Светлана замерла, будто ожидала другого ответа.
— Тогда что ты думаешь?
Лоран ответил спокойно:
— Я думаю, что это наш долг. И наш шанс.
Светлана усмехнулась.
— Шанс?
— Да.
— На что?
Он посмотрел на неё очень прямо.
— На то, чтобы ты перестала воевать одна.
Светлана замерла.
Её лицо дрогнуло — на секунду. Потом снова стало холодным.
— Я не умею иначе.
Лоран протянул руку и осторожно коснулся её ладони.
— Научишься.
Светлана хотела отдёрнуть руку.
Не отдёрнула.
И именно это напугало её сильнее всего.
Людмила… плакала.
Не истерично. Не громко. Тихо — так, что она сама удивлялась, как это у неё получается.
Жюльен сидел рядом, держал её на руках — не на плече, не как обычай, а по-земному. Обняв так, будто хотел спрятать от мира.
— Я же… — шептала Людмила, уткнувшись носом ему в шею, — я же шутила… я же думала, что это просто… праздник… приключение…
Жюльен гладил её волосы медленно.
— Ты смелая, — сказал он.
Людмила хлюпнула носом.
— Я трусиха.
— Нет.
— Да!
Жюльен чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.
— Трусиха не встаёт перед гостями и не смеётся, когда ей подмешали яд.
Людмила моргнула.
— Мне просто было… очень зло.
— Злость — часть смелости, — сказал он.
Она замолчала, потом вдруг тихо спросила:
— А если… она правда… попробует?
Жюльен не сделал паузу.
— Тогда она умрёт.
Людмила вздрогнула.
— Жюльен…
Он смотрел на неё так, что у неё внутри всё похолодело.
И она поняла: это не романтическая угроза. Это факт человека, который встанет между ней и бедой и не отступит.
Людмила прижала ладони к его груди.
— Не надо… не надо ради меня… в грязь…
Жюльен наклонился и поцеловал её пальцы.
— Это не ради тебя. Это ради нашего.
Людмила закрыла глаза.
И впервые за день произнесла это слово мысленно без шутки: наш.
К вечеру Элеонор собрала всех в зале.
Не в малой гостиной — в большой, где стены были толще, а окна выше. Где на полу лежал ковёр с символами рода, а в углах стояли кристаллические светильники, которые могли работать не только как свет — но и как сигнал тревоги.
Анри стоял у камина. Лицо суровое.
Адриен, Лоран, Жюльен — рядом, чуть позади сестёр.
Элеонор держала в руках письмо короны.
— Завтра утром, — сказала она спокойно, — мы едем в канцелярию.
Светлана резко подняла брови.
— Зачем?
— Мы ударим первыми, — ответила Элеонор.
Татьяна нахмурилась.
— Что ты задумала?
Элеонор посмотрела на них.
— Вы не просто «женщины из иных миров». Вы — связь, которая уже дала наследие роду. Значит, вы подпадаете под защиту самой короны.
Светлана усмехнулась.
— Корона уже пыталась нас изолировать.
— Потому что на корону давили, — сказала Элеонор. — Завтра мы покажем, кто давит.
Людмила сжала пальцы Жюльена.
— Это опасно.