Страница 4 из 65
— И как нам выбрать? — спросил Себастьен.
Элоиза медленно повернулась к нему.
— По одному признаку, который они не умеют подделывать.
— Какому? — Лоран нахмурился.
Элоиза ответила не сразу. И в её паузе было что-то странное — словно она сама не была уверена, можно ли это произнести вслух.
— По живости, — сказала она тихо. — По тому, что не укладывается в их холодные рамки.
Себастьен улыбнулся — уже по-настоящему.
— По теплу?
— Да, — ответил Габриэль неожиданно глухо. — По теплу.
Адриен стоял у окна и слушал океан. Он вдруг понял, что впервые за долгие дни чувствует не только напряжение. Он чувствует азарт.
Не потому, что ему нравился риск. Потому что ему нравилась мысль: выбрать самому.
В следующие два дня Монреваль жил на грани.
Тренировки стали жёстче.
Утром братья выходили во двор до рассвета, и мастер оружия гонял их так, словно готовил к войне. Себастьен отрабатывал быстрые удары и уходы, Лоран — мягкую защиту и контроль, Адриен — силу и точность. Их тела покрывались потом, мышцы горели, дыхание становилось тяжёлым, и в этом было облегчение: физическая боль вытесняла мысль о том, что их могут «распределить».
После двора — конюшни.
Кони в Монревале были сильные, высокие, с гладкой шерстью, которую натирали маслами так, что она блестела. Мужчины-конюхи работали молча, но их взгляды говорили: «Мы с вами». Они застёгивали ремни, проверяли подпруги, подавали поводья, не поднимая глаз выше положенного — и всё же в этой сдержанности было уважение, почти братство.
Братья выезжали к утёсам, где ветер бил в лицо так, что слёзы выступали сами собой. Океан снизу бросал брызги, и они пахли солью и свободой.
Именно там, на дороге к Ринуа, их впервые попытались «перехватить» открыто.
Женская карета остановилась чуть в стороне от дороги. Тёмный лак, герб в серебре. Двое мужчин-слуг выскочили первыми, распахнули дверцу. Вышла женщина в светлом платье, слишком дорогом для поездки к побережью, и улыбнулась так, будто заранее знает ответ на любой вопрос.
— Господа де Вальмонрэй, — произнесла она певуче. — Какое совпадение. Я думала, вы избегаете общества.
Себастьен чуть наклонил голову.
— Мы избегаем ловушек, — ответил он легко.
Женщина рассмеялась.
— О, какая дерзость. Мне нравится. Я — Мадлен де Корсель. Моя семья давно восхищается вашим родом.
Лоран сдержанно улыбнулся.
— Восхищение — не причина останавливать дорогу.
Мадлен раскрыла веер, поднесла к губам.
— Причина — бал. Я хотела… пожелать вам удачи.
Адриен молчал. Его взгляд был холодным, как океан. Мадлен посмотрела на него — и на секунду её улыбка дрогнула.
— Адриен… — произнесла она, будто имя само ложилось ей на язык. — Вы ведь понимаете, что бал — это шанс. И опасность.
— Мы понимаем, — коротко сказал он.
Мадлен сделала шаг ближе. Её мужчины-слуги замерли, как тени.
— Если вам нужна защита… — сказала она тихо. — Дом Корсель умеет защищать.
Себастьен усмехнулся.
— От кого?
— От тех, кто не спрашивает, — ответила Мадлен и бросила взгляд на океан, будто там стоял невидимый враг. — В Лаорене много теней. Иногда лучше иметь… союз.
Лоран мягко сказал:
— Союз — это связь.
— Именно, — улыбнулась Мадлен.
Она сделала лёгкий реверанс — не унижаясь, демонстрируя власть — и вернулась в карету. Дверца закрылась. Колёса тронулись.
Себастьен тихо выдохнул:
— Они начали.
Адриен повернул коня.
— Они давно начали. Мы просто перестали делать вид, что не замечаем.
Вечером в Монревале был приём.
Элоиза принимала женщин — потому что отказ принимать был бы признанием слабости. В Элларии женщина могла позволить себе холодность, но не могла позволить себе «страх». Страх — это запах крови.
Зал приёмов сиял кристаллическим светом. На столах — фрукты, лёгкие закуски, прозрачные напитки. Мужчины-слуги двигались идеально: ровные шаги, опущенный взгляд, руки в белых перчатках. Никаких лишних звуков.
Женщины улыбались.
Смотрели.
Оценивали.
Их разговоры были сладкими, как сироп, но в каждом слове скрывалось: «Кому достанется?»
Элоиза сидела в центре — неподвижная, величественная. Она была холодной аристократкой так убедительно, что любая гостья поверила бы: ей всё равно. Её сыновья — лишь ресурс рода.
Но когда одна из женщин — молодая, ярко накрашенная, с слишком громким смехом — позволила себе сказать:
— Надеюсь, ваш старший не окажется слишком… гордым. Иногда гордость мешает мужчине быть удобным.
Элоиза улыбнулась.
Так, что у женщины на секунду пропал голос.
— Удобными бывают кресла, — сказала Элоиза мягко. — А мужчины де Вальмонрэй — редкость. Если вам хочется удобства — купите ткань.
Женщины засмеялись — не потому что было смешно, а потому что нужно было показать: «Мы не обижены». Но в их глазах мелькнула злость.
И это увидел Адриен, стоящий у арки, куда его поставили «для приличия». Мужчина на приёме — украшение. Символ. Живой экспонат.
Он чувствовал взгляды кожей. Он видел, как веера закрывают улыбки, как губы шепчут имена, как пальцы чуть задерживаются на бокале, будто представляя на них мужскую руку.
Лоран стоял чуть в стороне, и его улыбка была вежливой — но глаза были внимательны, цеплялись за мелочи. Себастьен, наоборот, улыбался шире, отвечал короткими фразами — и именно поэтому женщины думали, что он «легче». Они ошибались.
Когда гости ушли, Элоиза закрыла двери зала и впервые за весь вечер прислонилась ладонью к стене, будто ей нужно было почувствовать камень, чтобы не дрогнуть.
— Они думают, что мы слабые, — сказала она тихо.
Габриэль подошёл к ней и на мгновение позволил себе то, что не позволял при гостях: коснулся её плеча.
— Они думают, что всё уже решено, — ответил он.
Элоиза повернула голову к сыновьям.
— Завтра вы получите приглашения официально, — сказала она. — Не из рук Изольды. Из рук короны.
Себастьен усмехнулся.
— Как мило. Корона делает вид, что это её идея.
Габриэль тяжело вздохнул.
— Корона делает вид, что контролирует женщин. Женщины делают вид, что подчиняются короне. И всё это держится на законах, которые написаны так, чтобы выигрывала система.
Адриен спросил тихо:
— А мы?
Габриэль посмотрел на него долго.
— А вы должны выиграть себя.
На третий день утром пришёл гонец.
Не слуга. Не посланник дома.