Страница 37 из 65
Ей не хотелось уходить. Здесь были сестры. Здесь был общий смех. Здесь было ощущение, что они снова вместе, и что это не сон.
Жюльен ждал у двери, терпеливо, как человек, который давно понял: Людмилу нельзя торопить — её можно только направлять.
— Ты не устал? — спросила она, наконец накидывая плащ.
— Нет.
— Ты всегда такой идеальный?
Жюльен чуть приподнял бровь.
— Я стараюсь.
Людмила вздохнула театрально.
— Девочки мне не поверят.
— Они уже поверили, — тихо сказал он.
Людмила замолчала на секунду, потом вдруг спросила:
— Жюльен… а если бы я сказала «нет» на балу… что бы было?
Жюльен остановился.
В его лице мелькнуло что-то напряжённое.
— Вы бы ушли домой.
— То есть… — Людмила выдохнула, — это было реально моё решение?
— Да.
Людмила долго смотрела на него.
— Тогда я не жертва, — сказала она тихо. И в голосе было облегчение, как будто она сняла с себя тяжёлую чужую роль.
— Нет, — подтвердил Жюльен. — Вы не жертва.
Людмила улыбнулась — уже не «для разрядки», а по-настоящему.
— Тогда я буду жить.
И когда они вышли на улицу, она вдруг остановилась у клумбы.
Ночные цветы пахли сладко и густо. Лепестки были белые, почти светились в темноте.
Людмила наклонилась, вдохнула и прошептала:
— Девочки бы сказали, что я романтичная дура.
Жюльен наклонился ближе.
— Я скажу, что вы живая.
Людмила подняла голову.
— Слушай… если завтра будет двор… я могу там… ну… случайно устроить скандал?
Жюльен посмотрел на неё очень серьёзно.
— Не случайно.
Людмила фыркнула.
— Ладно. Тогда я устрою красиво.
Жюльен протянул ей руку.
— Красиво — да. Но не опасно.
Она вложила пальцы в его ладонь, и в этот момент сердце у неё стукнуло так, будто в груди вспыхнула искра.
А если я правда влюбилась? — подумала она внезапно.
И испугалась — потому что влюблённость здесь была не просто чувствами. Она была связью. Риском. Мишенью.
Жюльен словно почувствовал её тревогу.
— Людмила, — сказал он тихо, — завтра вы будете в безопасности.
— Ты уверен? — прошептала она.
Жюльен посмотрел прямо.
— Я сделаю всё.
Эти слова были не обещанием из романа. Они были клятвой.
Людмила кивнула, проглотив комок в горле.
— Тогда поехали домой.
Ночь у всех была разная.
Татьяна спала с полуприкрытыми глазами, будто часть её всё равно стояла на страже. Ей снились кухни — земные и местные вперемешку: кастрюли рядом с кристаллическими панелями, запах борща под витражами. И где-то в середине сна она вдруг почувствовала, что внутри неё тепло — не в груди, а ниже, глубже, как маленький очаг.
Светлана почти не спала. Она лежала на спине, считала удары сердца и ловила каждое движение тела. Ей казалось, что живот стал чужим. Но самым страшным было другое: ей хотелось, чтобы Лоран был рядом — просто сидел и молчал. И она злилась на себя за это желание.
Людмила проснулась посреди ночи от того, что ей снился бал. Тот момент, когда мужчина опускается на колено, а она смеётся, думая, что это игра. И вдруг — не игра.
Она села, посмотрела на Жюльена, который спал рядом, и тихо прошептала:
— Господи… я же реально осталась.
И не заплакала. Только положила ладонь на живот, будто проверяя: она всё ещё она. И вдруг поймала себя на мысли, от которой у неё стало жарко:
А если там… уже кто-то есть?
Людмила дернулась, как от удара, и тут же рассмеялась беззвучно.
— Нет, Люда, — прошептала она сама себе. — Не фантазируй. Не сейчас.
Но чувство уже поселилось где-то внутри — тревожное, сладкое, опасное.
На рассвете в доме Элеонор слуга принёс письмо.
Плотная бумага. Герб. Красная печать.
Элеонор вскрыла его спокойно, но глаза у неё на секунду сузились.
Анри подошёл, взглянул через плечо.
— Она не тянет, — сказал он.
Элеонор медленно сложила письмо.
— Она никогда не тянет, — ответила она.
— Что там? — спросил Анри.
Элеонор посмотрела в окно, где сад ещё был серым от утреннего тумана.
— Приглашение на чай, — сказала она ровно.
Анри хмыкнул.
— Чай у неё всегда со вкусом крови.
Элеонор подняла голову, и в её лице снова появилась та самая холодная улыбка, которую она показывала сестрам в зале.
— Значит, мы будем пить чай так, чтобы никто не подавился.
Она позвала слугу.
— Передай сыновьям: сегодня вечером мы едем ко двору.
— Всем? — уточнил слуга.
Элеонор чуть приподняла подбородок.
— Всем. И нашим новым госпожам тоже.
— Они готовы? — осторожно спросил слуга.
Элеонор посмотрела на утренний свет.
— Они не готовы, — сказала она честно. — Но готовность — это роскошь. А жизнь — это приказ.
И где-то далеко, за морем и лесом, в каменных залах уже улыбались женщины, которые считали себя охотницами.
Не зная, что в этот раз добыча умеет кусаться.