Страница 31 из 65
Глава 8.
Каменная арка
Утро началось не с солнца.
Утро началось с того, что Людмила открыла глаза — и первой мыслью у неё было не «где я», а «а вдруг девочки уже приехали».
Вторая мысль была проще:
«Если я сейчас не увижу сестёр, я взорвусь. И взорвусь красиво.»
Она выскочила из постели так, будто её вызвали на сцену.
Жюльен успел только приподняться на локте и посмотреть на неё с выражением тихого мужского страдания.
— Людмила…
— Я быстро! — пообещала она, распахивая шкаф. — У нас сегодня доказательства! Мадам Элеонор покажет нам «врата домой». Если там хоть одна трещинка — я туда залезу.
Жюльен закрыл глаза, потом открыл.
— Вы не залезете.
— Залезу.
— Вы сломаете платье.
— Я сломаю не платье, а систему, — гордо заявила Людмила и тут же опомнилась: — Ладно. Платье жалко. Но систему — да.
Жюльен сел и на секунду задержал взгляд на её лице — так внимательно, словно хотел запомнить её утро: растрёпанные волосы, искрящиеся глаза, этот вечный «я сейчас всех спасу и ещё успею пошутить».
— Вы боитесь? — спросил он тихо.
Людмила замерла на секунду, прижимая к груди платье.
— Я… — она вдохнула. — Я не хочу знать правду.
— Но вы хотите.
Она посмотрела на него и улыбнулась — криво, честно.
— Хочу. Потому что если не знать, то можно надеяться. А надежда — это наркотик.
Жюльен подошёл и поправил прядь у неё у виска.
— Я буду рядом.
— Я знаю, — выдохнула она, и в голосе вдруг стало меньше шума, больше тепла.
Светлана встретила утро, как солдат.
Собранная, одетая, волосы убраны, взгляд колючий. Она словно специально делала всё так, чтобы не дать себе ни одного мягкого движения.
Лоран стоял у окна и смотрел на сад. Когда Светлана подошла, он даже не повернулся сразу — будто давал ей время не нападать первой.
— Поедем, — сказала она коротко.
— Да.
— Я сразу предупреждаю, — она прищурилась, — если это театр, я устрою пожар.
Лоран повернулся и посмотрел на неё спокойно.
— Это не театр.
— Посмотрим.
Она шагнула к двери, потом вдруг замерла. Тошнота снова подступила — краткая, противная. Светлана стиснула зубы, заставляя себя дышать ровно.
— Вам плохо? — спросил Лоран.
— Нет, — отрезала она. — Меня бесит.
— Что именно?
— Всё.
Лоран не спорил. Только протянул ей маленький кристалл в тонкой оправе.
— Это смягчает запахи и тошноту, — сказал он. — Женщины иногда… — он сделал паузу, — …реагируют на утро.
Светлана замерла.
— Ты сейчас что имеешь в виду?
— Я имею в виду, — ровно ответил он, — что вы вчера почти ничего не ели. И нервничали. Это тоже может давать реакцию.
Светлана взяла кристалл резким движением и сунула в карман.
— Я не беременна, — сказала она сквозь зубы.
Лоран чуть наклонил голову.
— Я ничего не говорил.
— Зато подумал, — буркнула она.
— Я думаю много, — признал он.
— Это вредно, — огрызнулась Светлана и вышла.
Лоран пошёл следом — на полшага позади. Не как хозяин. Как человек, который не отпускает, потому что так безопаснее.
Татьяна проснулась тяжело.
Не в смысле «плохо». В смысле — тело было чуть более «тяжёлым», чем обычно. Будто внутрь налили тёплой воды и она стала ленивее.
Она поймала себя на том, что хочет… не кофе. А горячий бульон. И хлеб. Много хлеба.
— Вот прекрасно, — пробормотала она себе под нос. — Я попала в другой мир и стала бабушкой с пирожками.
Адриен вошёл тихо, как всегда.
В руках у него была тарелка. Солёная рыба, лимон, свежий хлеб.
Он поставил и посмотрел на неё — без улыбки, но с тем выражением, которое Татьяна уже научилась читать: «я сделал, потому что считаю правильным».
Татьяна медленно выдохнула.
— Ты упрямый.
— Вы тоже, — спокойно сказал Адриен.
— Я не просила.
— Я слышал, — ответил он.
Татьяна посмотрела на рыбу, на лимон, на хлеб… и вдруг почувствовала, как подступают слёзы. Не от грусти. От странного ощущения: её слышат. Здесь. В чужом мире. Мужчина, которого она знала три дня.
Она быстро взяла кусок хлеба, чтобы занять руки.
— Спасибо, — сказала она сухо.
Адриен кивнул, будто это слово было для него не просьбой о нежности, а подтверждением: «мы справимся».
К полудню все собрались у дома Адриена.
Кареты стояли в ряд. Слуги — мужчины — сдержанно суетились, но суетились так, будто от того, как ровно лежит плед, зависит судьба мира.
Элеонор вышла последней.
Она была в тёмном дорожном платье, без лишней пышности. Волосы убраны, лицо спокойное, глаза — холодные. Но сестры уже знали: внутри там не лёд. Внутри там сталь и память.
Анри подал ей руку. Она взяла — коротко, без «женской слабости», как партнёру.
— Едем, — сказала Элеонор.
— Куда? — сразу спросила Светлана.
— В старую каменную арку, — ответила Элеонор. — Её называют Порогом.
Людмила захлопала в ладоши.
— Порог! Как романтично! Прямо как в книжках!
Светлана посмотрела на неё.
— Люда.
— Всё-всё, молчу, — Людмила тут же сделала вид, что застёгивает рот на молнию.
Жюльен помог ей подняться в карету, как будто она — хрупкая статуэтка. Людмила нарочно громко сказала:
— Девочки, видите? Меня берегут! Я теперь драгоценность!
Светлана сухо бросила:
— Ты всегда была драгоценностью. Только с характером молотка.
Татьяна усмехнулась, и это было почти счастье: они снова звучали как семья.
Дорога шла вдоль моря, потом уходила вглубь — туда, где воздух менялся.
Сначала пахло солью и тёплой водой. Потом — травой. Потом — лесом. Деревья росли густо, но не мрачными стенами, а светлыми колоннами. Ветви шумели, листья шептали. Солнечные пятна прыгали по земле.
Людмила, конечно, не могла молчать.
— Смотрите, какие деревья! — восторженно шептала она сестрам через окно кареты. — А запах! Девочки, я бы тут… я бы тут жила даже без мужчин!
Светлана фыркнула.
— Не верю.
Людмила хитро улыбнулась.
— Ладно, с мужчинами лучше.
Татьяна смотрела на лес и думала о другом: о том, как быстро человек привыкает. Три дня назад она бы сказала: «я не останусь здесь ни за что». А сейчас у неё в голове уже строились планы — как жить, как выстроить быт, как защитить сестёр.
И это пугало. И это спасало.
Кареты остановились у холма.
Дальше шли пешком.
— Чувствовать землю, — напомнила Элеонор.