Страница 28 из 65
Глава 7.
Первый день, когда это стало правдой
После завтрака воздух в доме будто стал другим — плотнее, серьёзнее.
Не потому что кто-то сказал страшное слово «навсегда». Его уже произнесли, и оно успело осесть в груди холодным комком. А потому что пришло самое неприятное: не эмоция, не истерика, не бег по залу с подушками, а простая бытовая мысль: «И что теперь?»
Татьяна держалась лучше всех — или, точнее, держала остальных. Она сидела ровно, плечи собраны, взгляд цепкий. Внутри у неё всё было скручено в узел, но наружу она выпускала только практичность.
Светлана, как обычно, сначала пыталась взять ситуацию на горло — и, как обычно, упиралась в то, что горло здесь не работало так, как на Земле. Её раздражало обращение «госпожа», раздражала эта их безупречная вежливость, раздражало, что мужики — красивые, терпеливые и… не ломаются от её уколов.
А Людмила… Людмила успела поплакать и посмеяться одновременно. И теперь сидела на краю кресла, болтая ногой, будто ей десять, и она вот-вот выскочит на улицу «проверить, вдруг там всё-таки эльфы».
Мать Адриена — высокая, выверенная, холодная на вид женщина — вела разговор так, будто читала лекцию в хорошем университете и при этом держала в рукаве нож. Её аристократичность была идеальной маской: прямая спина, спокойная мимика, голос без дрожи. Но когда она смотрела на сестёр, в её глазах иногда появлялось что-то совсем не придворное — усталое, земное.
— Меня здесь зовут мадам Элеонор де Монтрезор, — сказала она, когда слуги убрали посуду и принесли новую порцию кофе. — На Земле… меня звали иначе. Но это имя важно только для памяти. Здесь вы теперь живёте не памятью, а правилами.
— А правила… — начала Светлана, и голос у неё дрогнул от злости, — …это «выхода нет»?
Элеонор посмотрела на неё без раздражения.
— Правила — это способ не умереть, когда выхода нет.
Светлана резко выдохнула, но промолчала.
Татьяна подняла подбородок.
— Вы сказали «я пришла из Земли». Когда? Как? Почему вы не вернулись?
Элеонор чуть наклонила голову — в этом жесте была и сдержанность, и признание.
— Мне было двадцать четыре. Я попала сюда так же, как вы: внезапно. Без «перехода назад». Сначала я искала выход. Потом — искала объяснение. Потом — спасение. Потом — перестала тратить на это силы и начала строить себе жизнь.
Людмила подняла руку, как на уроке.
— Простите, мадам Элеонор… — начала она очень прилично, и это было подозрительно, — а вы… ну… скучали?
Элеонор задержала взгляд на Людмиле чуть дольше обычного.
— Первые годы — да. Потом скучать стало некогда.
— То есть… — Людмила сглотнула, впервые без улыбки, — реально… не вернуться?
Элеонор коротко кивнула.
— Реально.
Татьяна сжала пальцы на чашке.
— Нам нужно доказательство. Не слова.
— Вам нужно время, — спокойно сказала Элеонор. — Но если хотите доказательство… — она перевела взгляд на Адриена, и тот кивнул почти незаметно, — я покажу вам место, куда я приходила искать выход.
Светлана мгновенно поднялась.
— Сейчас.
— Не сейчас, — ровно ответила Элеонор. — Сначала вы поедете домой. Каждая — в свой дом. Вы поедите нормально. Вы выдохнете. Вы поспите. А завтра — мы поедем.
— Почему завтра? — вспыхнула Светлана.
Элеонор даже не моргнула.
— Потому что вы сейчас на адреналине. И если я поведу вас сегодня, вы сделаете глупость, которая убьёт либо вас, либо ваших мужчин. А я не хочу терять своих сыновей, и они не хотят терять вас.
Эта фраза повисла в воздухе. Татьяна невольно перевела взгляд на Адриена. Он сидел спокойно, но в этом спокойствии была стальная готовность. Не «я хозяин», а «я удержу, если будет нужно».
Людмила шмыгнула носом и вдруг сказала совсем тихо:
— А я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умер.
Светлана резко посмотрела на неё. Хотела съязвить — и не смогла. Потому что в голосе Людмилы не было привычного «давайте веселее». Там была правда.
Элеонор встала.
— Сегодня вы начнёте учиться жить здесь. И начнёте учиться жить вместе. — Она посмотрела на слуг у стены. — Подготовьте зал в саду. И… — её взгляд стал чуть мягче, — принесите корзины.
Людмила оживилась мгновенно.
— Корзины? Это что, пикник?!
Татьяна, не выдержав, бросила на неё взгляд.
— Люда…
— Что? — Людмила всплеснула руками. — Нам сказали «живёте здесь». Значит, надо хоть как-то… прожить. А пикник — это правильное начало. Особенно если рядом море.
Жюльен смотрел на неё с выражением человека, который каждый день открывает новое чудо: как можно быть такой шумной и при этом такой тёплой. Он, кажется, действительно не знал, как реагировать на её живость — и поэтому просто смотрел, как на огонь.
Лоран коротко сказал:
— В Элларии пикников не делают.
Людмила прищурилась.
— Значит, будут делать.
Светлана фыркнула.
— Вот это я понимаю: империализм.
— Не империализм, — возразила Людмила. — Культурный обмен. Я вам борщ — вы мне кристаллы.
Татьяна, против своей воли, улыбнулась уголком губ.
Адриен поднялся.
— Если мадам Элеонор считает, что пикник безопаснее — значит, так и будет. Но мы пойдём не далеко.
— Пойдём? — переспросила Светлана. — Пешком?
— Да, — спокойно ответил Адриен. — Вы должны почувствовать землю.
Светлана хотела сказать: «я и так чувствую, как меня унесли на плече», но сдержалась. К удивлению самой себя.
Пикник устроили в саду, ближе к склону, откуда открывался вид на море. Там была площадка — ровный камень, тёплый на солнце, и низкие скамьи. Слуги раскладывали пледы и подушки с той же серьёзностью, с какой на Земле раскладывают оборудование в операционной.
Татьяна смотрела на это и пыталась не комментировать вслух: «Боже, да вы плед кладёте, как корону». Но внутри ей было… странно приятно. Потому что этот порядок, эта забота — она не была показной. Она была привычкой. Они действительно привыкли, что женщине должно быть удобно.
Людмила, конечно, сразу нырнула в корзины.
— Ооо! — восторженно прошептала она. — Сыр! Фрукты! Рыба! Сладкое! Девочки, тут даже пирожки! И кофе! СВЕТА, КОФЕ!
Светлана посмотрела на неё так, будто хотела сказать «не ори», но всё же взяла чашку, которую ей подали, и тихо буркнула:
— Нормальный кофе. Не как в вашем автомате в офисе.
— О! — Людмила вытаращила глаза. — Света признала, что ей нравится! Запишите это тоже!