Страница 22 из 65
Светлана почувствовала, как её ладони сами нашли его плечи. Сильные. Тёплые.
— Чёрт… — выдохнула она сквозь поцелуй.
Лоран чуть улыбнулся у её губ.
— Да.
— Не говорите «да», — прошипела она.
— Хорошо, — ответил он тихо.
И снова поцеловал.
Первая ночь была взрывом именно потому, что Светлана сопротивлялась не ему — себе.
Она не привыкла отпускать. Не привыкла доверять. Не привыкла, что мужчина спрашивает «можно», а не берёт.
Она вспыхивала — и тут же тянулась обратно.
— Медленнее, — шипела она.
Он слушал.
— Не так.
Он менял.
— Я не люблю, когда давят.
Он отпускал.
И это бесило её до дрожи, потому что у неё не было привычной позиции «я защищаюсь от напора». Напора не было. Было терпение. И оно действовало сильнее любого давления.
Когда всё утихло и она лежала на подушках, чувствуя, как простыня прохладна на коже, как зимний сад дышит за стеклом, как воздух пахнет цветами и морем, Светлана смотрела в потолок и пыталась убедить себя: «Это всё ещё может быть игра».
Но сердце билось так, будто игра стала правдой.
Утро ударило не нежностью, а злостью.
Светлана проснулась и сразу вспомнила: сестры. Бал. Плечо. Кивок. «Три дня». Она резко села. Губы сжались.
Лоран проснулся мгновенно, как человек, который спит чутко.
— Доброе утро, — сказал он тихо.
— Не надо, — отрезала она.
Она вскочила, прошла к столику, где стоял кувшин с водой, и вдруг увидела: на подносе — завтрак. Принесли бесшумно, пока она спала. Хлеб, масло, фрукты, мёд, кофе.
Кофе. Горячий.
Светлана замерла.
— Я ничего не просила.
— Слуги принесли, — спокойно сказал Лоран.
— Пусть унесут.
Он поднял руку и тихо сказал в сторону двери:
— Унесите.
Дверь открылась, слуга вошёл.
— Госпожа…
— Не называй меня так! — взорвалась Светлана.
И — не думая — смахнула чашку со стола.
Чашка ударилась о пол и разлетелась осколками.
В комнате повисла тишина.
Слуга застыл, будто его ударили.
Лоран не дрогнул.
Он медленно подошёл к осколкам и опустился на колени.
Светлана смотрела на него, не веря.
— Встаньте, — сказала она резко.
Лоран не поднялся. Он начал собирать осколки голыми руками, аккуратно, как будто это не керамика, а чужая боль.
— Вы порежетесь, — сказала Светлана, и в голосе впервые мелькнула не злость, а тревога.
— Я привык, — спокойно ответил он.
Светлана сжала кулаки.
— Это унизительно.
Лоран поднял глаза.
— Для кого?
— Для вас! Вы — мужчина. А вы на коленях.
— Я на коленях не потому, что вы приказали, — тихо сказал он. — А потому что я хочу показать: я не ваш враг.
Светлана замерла.
— Вы… — её голос стал хриплым, — вы понимаете, что этим только злее делаете?
— Нет, — ответил он спокойно. — Этим я делаю вам выбор.
Он собрал осколки, завернул их в ткань, поднялся и вынес.
Светлана стояла, не двигаясь. Внутри было чувство, от которого хотелось кричать: её злость не находила стену. Она находила мягкость. И от этого рушилась.
— Вы специально такой? — спросила она тихо, когда он вернулся.
Лоран посмотрел на неё.
— Я такой, потому что иначе не выжил бы.
— В вашем мире мужчины выживают мягкостью?
— Мужчины выживают умом, — сказал он. — И терпением.
Светлана усмехнулась.
— Значит, вы стратег.
— Да.
Она медленно выдохнула.
— Тогда объясните стратегию: как вы собираетесь удержать женщину, которая хочет домой?
Лоран подошёл ближе.
— Я не удержу. Я могу только дать вам причины остаться.
Светлана подняла брови.
— Причины?
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Вы — не вещь. И я не хочу, чтобы вы стали вещью в чужих руках. Три дня — и вы увидите сестёр. И тогда вы решите. Но пока… — он чуть понизил голос, — пока я прошу вас не ломать себя внутри.
Светлана замолчала.
Она не ожидала такого. Она ожидала: «таков закон». «смирись». «ты моя». А услышала: «не ломай себя».
Это было опасно.
Потому что от такого хочется не бежать, а слушать.
Второй день прошёл в нервном перемирии.
Светлана ходила по дому, как по лаборатории. Заглядывала в зимний сад. Пальцы касались стекла. Листья были влажные, тёплые. Цветы пахли так, будто их только что срезали и поставили в воду.
Она нашла библиотеку — светлую, с витражными окнами и резными полками. Там были книги. Настоящие. Не декорация. Лоран нашёл её там и не стал вмешиваться, только тихо сказал:
— Если вам нужен покой — здесь.
Светлана не ответила, но внутри отметила: он не лезет. Он как будто понимает её язык — язык пространства.
Вечером он принёс ей плащ — лёгкий, тёплый.
— Прогуляемся? — спросил он.
— Зачем?
— Чтобы вы увидели море не из окна.
Светлана могла сказать «нет». Но сказала:
— Хорошо.
Они вышли на террасу. Ветер был холодный, но не злой. Море шумело внизу, и этот шум почему-то успокаивал.
Лоран стоял рядом. Не касался. Только держал плащ у её плеча, чтобы ветер не сорвал.
— Почему в вашем мире женщины правят? — спросила Светлана неожиданно.
Лоран посмотрел на море.
— Потому что их мало. Потому что они — продолжение рода. Потому что власть держится на страхе потерять женщин.
Светлана усмехнулась.
— А мужчин не жалко.
— Жалко, — тихо сказал Лоран. — Но жалость не закон.
Она повернулась к нему.
— И вы… хотите быть «мужем»?
Он встретил её взгляд.
— Я хочу быть человеком рядом с вами.
Светлана замолчала.
Её горло сжалось.
— У вас красивые формулировки, — сказала она сухо.
Лоран улыбнулся — мягко.
— Я много думал о словах. Они иногда спасают.
— А иногда — ловят, — ответила Светлана.
— Да, — тихо сказал он. — И я боюсь поймать вас силой.
Светлана резко вдохнула.
Её злость вдруг стала чем-то другим — жаром под кожей.
— Вы меня не поймаете, — сказала она, и в голосе было предупреждение.
— Я и не пытаюсь, — ответил он.
Но когда они вернулись в спальню, и когда он осторожно коснулся её пальцев — Светлана не отдёрнула руку.
Её тело помнило его мягкость. Его терпение. Его «можно».
И эта память была сильнее разума.
Вторая ночь была не битвой.
Она была торгом.
— Не сразу, — сказала Светлана, когда он наклонился к ней.
— Хорошо.
— Не дави.