Страница 19 из 65
Татьяна замесила тесто. Руки вспомнили автоматически: мука, яйца, молоко. Простое. Настоящее. В воздухе поднялся запах домашней кухни — тот самый, который делает любой дом домом.
Слуги стояли, как статуи. Один из них даже слегка побледнел.
Когда Адриен вошёл в кухню, Татьяна уже жарила первый блинчик.
Масло шипело. Тесто пузырилось. Запах разлился по комнате — тёплый, сладковатый.
Адриен остановился на пороге.
Молча.
Татьяна не обернулась сразу. Она чувствовала его взгляд кожей.
— Кофе будете? — бросила она через плечо, стараясь говорить буднично, будто так и надо.
Тишина.
Потом он очень тихо сказал:
— Вы пачкаете руки.
— Да, — ответила Татьяна резко. — Представляете? И мир не рухнул.
Он подошёл ближе. Медленно. Встал рядом.
Смотрел на её руки — в муке, в тесте.
И в его глазах было что-то похожее на… восхищение. И шок. И уважение одновременно.
— Это… не делают, — сказал он.
Татьяна усмехнулась.
— Я тоже много чего «не делала» до вчерашнего вечера.
Он посмотрел на неё боковым взглядом, и в этом взгляде было тепло.
— Вы разрушаете порядок, — сказал он тихо.
— Отлично, — ответила Татьяна. — Мне нравится разрушать глупости.
Он неожиданно протянул руку и убрал с её щеки маленькую точку муки. Кончиком пальца. Очень осторожно.
Татьяна замерла.
Это было интимнее, чем всё остальное.
Её сердце дёрнулось.
Она хотела огрызнуться — не смогла.
— Садитесь, — буркнула она. — Ешьте. Господин.
Адриен сел.
И ел блинчики так, будто это не еда — а событие.
Татьяна наблюдала — и вдруг почувствовала странную гордость. Как будто она выиграла маленькую битву: заставила холодного мужчину удивиться.
После завтрака он сказал:
— Вы будете опасной женой.
Татьяна приподняла бровь.
— А вы думали, я тихая?
— Я надеялся, — произнёс он сухо.
Она рассмеялась — впервые по-настоящему.
И этот смех, живой, громкий, разнёсся по кухне, и слуги вздрогнули, словно услышали невозможное.
Третий день был почти… мирным.
Татьяна всё ещё злилась. Всё ещё боялась. Всё ещё хотела сестёр.
Но в ней появилось другое: ощущение, что она выстоит. И что этот мужчина рядом — не враг. По крайней мере, не в том смысле, в каком она привыкла.
Днём они вышли на террасу. Ветер трепал занавеси. Море шумело. Адриен стоял рядом, и его рука иногда касалась её локтя, будто проверяя: здесь ли она.
— Почему вы меня выбрали? — спросила Татьяна тихо.
Он не ответил сразу. Смотрел на море.
— Потому что вы не похожи на них.
— На кого?
— На женщин Элларии, — произнёс он спокойно. — Вы живёте… целиком. Вы злитесь целиком. Любите — тоже будете целиком. Вы не играете.
Татьяна отвернулась.
— Я просто… устала играть.
Он посмотрел на неё так, будто услышал больше, чем слова.
И вечером третьего дня, когда она снова оказалась с ним в спальне, страх уже не был главным.
Она не стала устраивать протест. Не стала спорить.
Она просто сказала:
— Если завтра я не увижу сестёр — я взорвусь.
Адриен провёл пальцами по её волосам, медленно, успокаивающе. Он делал это так, будто уже знает: этот жест действует на неё сильнее любых приказов.
— Увидите, — сказал он тихо.
— Обещаете?
— Обещаю.
Она смотрела на него долго.
— Тогда… — выдохнула она и вдруг добавила с упрямой дерзостью: — Тогда сегодня вы будете опять меня… успокаивать.
В его глазах мелькнуло что-то тёмное, горячее.
Он наклонился и поцеловал её — уже без осторожного «спросить». Но всё равно с уважением. Как мужчина, который получил согласие женщины, а не закон.
Ночь была не про «страсть ради страсти».
Она была про то, как Татьяна перестаёт держать себя в кулаке.
Про то, как она позволяет себе быть женщиной, которую гладят по волосам и не требуют ничего взамен.
Про то, как она вдруг понимает: её «взрослость» — не броня, а опыт. И этот опыт можно использовать не только для защиты, но и для удовольствия.
Когда она лежала потом рядом, укрытая белой простынёй, с мягкой подушкой под щекой, слушая огонь и море, Адриен держал её на груди и гладил волосы — медленно, словно считал секунды.
Татьяна тихо сказала:
— Я всё равно не верю.
— Во что?
— Что это правда.
Он поцеловал её в висок.
— Завтра вы поверите.
Она приподнялась.
— Почему?
И тогда он произнёс то, ради чего, кажется, весь этот мир держал её здесь три дня:
— Завтра утром на завтрак придут ваши сёстры. И мои братья.
Татьяна замерла. Сердце ударило так сильно, что у неё перехватило дыхание.
— Они… — голос сорвался, — они живы?
Адриен посмотрел ей прямо в глаза.
— Да.
Татьяна выдохнула — и впервые за эти дни её злость растворилась в чистом облегчении. Она резко закрыла глаза, словно боялась расплакаться опять.
Адриен гладил её волосы ещё медленнее, будто успокаивал не тело — душу.
— Вы больше не одна, — сказал он тихо.
И Татьяна, упрямая, взрослая, сильная, впервые позволила себе прошептать:
— Хорошо.
Она не сказала, что верит.
Но она перестала кричать внутри.
И море за окном шумело ровно — будто подтверждало: завтра всё изменится.