Страница 70 из 71
Девочка вдруг разрыдалась — тихо, будто давно держала. Элеонор не обняла её резко, не “сюсюкала”. Она просто положила ладонь ей на спину — ровно, тепло.
— Дыши, — сказала она тихо. — Вот так. Всё. Ты здесь.
Женщина смотрела на это и тоже плакала — без звука.
Джеймс стоял у двери и смотрел.
Его лицо было спокойным, но взгляд… был мягким.
Когда женщина и девочка ушли, он подошёл к Элеонор и сказал:
— Ты делаешь невозможное тихо.
Элеонор усмехнулась, утирая руки полотенцем.
— Тихо — потому что иначе дети пугаются.
Он кивнул.
— Я знаю.
Он коснулся её плеча и тихо добавил:
— И потому что ты сама больше не хочешь громких вещей.
Элеонор посмотрела на него.
— Я хочу громко только одно.
Он прищурился.
— Что?
Элеонор подошла ближе и сказала почти шёпотом:
— Чтобы ты был дома.
Он не улыбнулся широко. Только чуть-чуть, так, что улыбку увидела только она.
— Я дома, — ответил он.
Вечером в жилом доме было по-другому.
Дети разошлись по спальням. Старшие помогали младшим умываться. Кто-то читал вслух. Кто-то шептался. Слышался тихий смех и шорох одеял.
Элеонор поднялась по лестнице и остановилась у окна на площадке.
С улицы тянуло прохладой. Розы у крыльца пахли особенно сильно после дневного тепла.
Она увидела, как Джеймс во дворе разговаривает с двумя мальчишками — новенькими, которые недавно пришли. Он говорил спокойно, без угроз, но так, что мальчишки слушали. Один из них держал руки в карманах и пытался казаться дерзким. Джеймс смотрел на него так, что дерзость начинала сдавать.
Элеонор улыбнулась.
Пять лет назад она не могла представить, что мужчина, привыкший к допросам и к холодной логике, будет стоять во дворе приюта и объяснять мальчишке, что воровать плохо не потому, что «накажут», а потому, что «ты сам себя делаешь хуже».
Джеймс поднял голову и увидел её в окне.
И в этот момент его лицо изменилось — стало мягче, теплее.
Он поднял руку — короткий жест, словно «я вижу тебя».
Элеонор ответила кивком.
И почувствовала — да, вот это и есть любовь: не вспышка, не буря, а маленькие жесты, которые держат жизнь.
Поздно вечером они сидели в их кабинете.
Кабинет был в жилом доме, в той части, которая раньше была половиной «соседа». Теперь там стояли книжные полки, стол, карты района, папки с бумагами, коробка с письмами благодарных родителей.
На столе горела лампа.
Элеонор держала письмо из Лондона.
— Что там? — спросил Джеймс.
Она посмотрела на конверт.
— От Хоука.
Джеймс поднял бровь.
— Он обычно не пишет без причины.
Элеонор раскрыла письмо и прочла молча.
Потом положила лист на стол.
— Суд окончательно утвердил всё. Пембруки потеряли влияние. Огаста… — она сделала паузу, — …получила своё. И Чарльз официально отказался от любых прав. Всё закрыто.
Джеймс кивнул.
— Значит, конец.
Элеонор медленно выдохнула.
— Да.
Пауза.
Она посмотрела на Джеймса.
— Ты жалеешь?
— О чём?
— Что связался со мной. С приютом. С этим домом. С этой жизнью.
Джеймс посмотрел на неё так, будто вопрос был странным.
— Я жалею только, что мы начали не раньше.
Элеонор почувствовала, как в груди стало тепло.
Она встала, подошла к нему и села на подлокотник его кресла.
Он поднял руку и притянул её ближе.
Его пальцы коснулись её талии — привычно, уверенно. В этом прикосновении не было грубости, но было желание, которое за пять лет не исчезло, не притупилось.
Элеонор наклонилась и поцеловала его.
Поцелуй был не юношеский. Не стремительный.
Тёплый. Глубокий.
Она почувствовала, как он выдыхает ей в губы — коротко, будто отпускает напряжение.
— Ты пахнешь мылом и хлебом, — сказал он тихо.
Элеонор усмехнулась.
— Романтика.
— Самая настоящая, — ответил он.
Она провела пальцами по его волосам.
— Помнишь, как ты говорил, что не умеешь отдыхать?
— Я до сих пор не умею, — признался он.
— Врёшь, — сказала она.
Он прищурился.
— Почему?
— Потому что рядом со мной ты иногда просто… живёшь.
Он молчал секунду.
Потом тихо сказал:
— Потому что ты научила меня не держать удар там, где его нет.
Элеонор посмотрела на него и почувствовала, как на глаза наворачивается что-то похожее на слёзы. Не от боли. От насыщенности.
— Джеймс… — прошептала она.
— Да.
— Спасибо.
Он поднял бровь.
— За что?
— За то, что ты не ушёл.
Он обнял её крепче.
— Я дома, — повторил он.
Элеонор улыбнулась.
— Я знаю.
И в этот момент снизу раздался шёпот и шаги.
Потом стук в дверь.
— Мисс Харрингтон… — это был Олли.
Элеонор подняла голову.
— Олли? Что случилось?
Дверь чуть приоткрылась, и Олли заглянул внутрь. Он был в ночной рубашке, волосы растрёпаны, глаза серьёзные.
— Там… новый мальчик плачет, — сказал он. — Он боится, что его ночью украдут. Я ему сказал, что вы не дадите. Но он… — Олли запнулся, — …он не верит.
Элеонор сразу встала.
Джеймс поднялся следом.
— Пойдём, — сказала Элеонор.
Олли облегчённо выдохнул.
Они спустились по лестнице, прошли в детскую комнату приюта.
Там, на кровати у стены, сидел мальчик лет восьми. Глаза красные, плечи дрожат. Он держал одеяло так, будто это единственное, что у него есть.
Элеонор подошла и присела.
— Как тебя зовут?
— Гарри, — прошептал он.
— Гарри, — сказала она спокойно. — Тебя никто не украдёт. Здесь мы закрываем двери. И здесь есть люди, которые слышат.
Гарри всхлипнул.
— Они всегда слышали… а всё равно…
Элеонор мягко взяла его за руки.
— Здесь по-другому. Потому что здесь никто не делает вид. Если страшно — ты говоришь. И мы отвечаем.
Гарри смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
— Вы правда?
Элеонор кивнула.
— Правда.
Джеймс подошёл с другой стороны кровати и сел на край.
— Я буду здесь, — сказал он спокойно. — Я слышу шаги лучше всех. И если кто-то попробует войти, ему будет очень плохо.
Гарри чуть улыбнулся сквозь слёзы.
— Вы страшный.
— Да, — признал Джеймс. — Для плохих людей. Для хороших — нет.
Гарри выдохнул.
Олли стоял рядом и смотрел так, будто эта сцена важнее всех юридических побед.