Страница 69 из 71
— Я не хочу вырастать. Взрослые слишком серьёзные.
— Не все, — сказала Элеонор и кивнула в сторону двери.
Там стоял Джеймс.
Он пришёл тихо, как всегда. Трость теперь была больше привычкой, чем необходимостью: он ходил уверенно, иногда даже забывал про неё и оставлял у стены, потом возвращался и бурчал. Лицо спокойное, глаза внимательные. Он смотрел на детей так, будто каждый из них был делом, за которое он отвечает.
И дети смотрели на него с уважением.
Не с страхом. Не с угодливостью.
С уважением к человеку, который не сюсюкает и не врёт.
— Доброе утро, — сказал он.
Томас выпрямился, будто перед офицером.
— Доброе утро, сэр.
Мэри сделала реверанс — смешной и слишком театральный.
— Доброе утро, мистер Джеймс. Я сегодня буду хорошей.
Джеймс прищурился.
— Это угроза или обещание?
Мэри улыбнулась.
— Это интрига.
Элеонор фыркнула.
— Пожалуйста, интриговать после зарядки.
Джеймс подошёл ближе и остановился рядом с Элеонор.
Его рука скользнула по её талии — почти незаметно, привычно. Не демонстративно. Просто так, как касаются того, что своё.
Элеонор почувствовала это прикосновение так же чётко, как пять лет назад — только теперь в нём не было сомнений.
— У тебя сегодня много? — спросил он тихо.
— С утра Томас. Потом женщина с плечом. Потом старик с коленом. Потом… — она нахмурилась, — …письмо из Лондона.
Джеймс поднял бровь.
— Из Лондона всегда приходят письма, когда у нас слишком спокойно.
Элеонор усмехнулась.
— Я уже не боюсь писем.
— Я тоже, — сказал он. — Я боюсь только, что ты забудешь поесть.
Она закатила глаза.
— Джеймс, ты — мой личный санитарный инспектор.
— Кто-то должен, — сухо ответил он.
Томас, лежащий на кушетке, буркнул:
— Он ваш муж?
Элеонор не повернулась. Она просто продолжила проверять лодыжку.
— Да.
Томас задумался.
— А почему он такой… строгий?
Джеймс ответил сам, спокойно:
— Потому что если я буду мягким, вы сядете мне на шею.
Мэри тут же подняла руку.
— А можно?
Элеонор резко посмотрела на неё.
— Нет.
Мэри вздохнула.
— Тогда ладно.
В доме было движение.
В коридоре пахло свежей водой: девочки мыли полы, мальчики таскали дрова. На кухне Катаржена… нет, здесь была миссис Паркс — их кухарка, женщина крепкая, с красными руками и сердцем размером с котёл. Она ругалась так, что даже стены краснели, но кормила так, что дети забывали, что когда-то ели из помойки.
— Мисс Харрингтон! — крикнула она из кухни. — Если ваши ангелы ещё раз потащат муку в спальню, я…
— Они не ангелы, миссис Паркс, — крикнула Элеонор в ответ. — Они дети.
— Дети хуже ангелов! — крикнула миссис Паркс. — Ангелы хотя бы не воруют ложки!
Из-за угла высунулся Олли.
Только теперь ему было не семь и не восемь.
Ему было двенадцать.
Он вырос, вытянулся, лицо стало более угловатым, но взгляд остался тем же — серьёзным и чуть насмешливым, будто он всё ещё главный и всё ещё проверяет взрослых.
Он стоял в дверном проёме с важным видом.
— Ложки не воруют, — заявил он. — Их перемещают.
Миссис Паркс возмущённо всплеснула руками.
— Олли! Ты снова философствуешь вместо того, чтобы работать!
Олли поднял бровь.
— Философия — тоже работа.
Элеонор подошла к нему и мягко взъерошила волосы.
— Олли, ты уже не главный. Ты старший.
Олли фыркнул.
— Это хуже.
— Почему?
— Потому что главный может командовать. А старший должен отвечать.
Элеонор улыбнулась.
— Ты взрослеешь.
Олли посмотрел на неё подозрительно.
— Не радуйтесь. Мне это не нравится.
Джеймс, проходя мимо, бросил:
— Привыкай. Взросление не спрашивает согласия.
Олли проводил его взглядом.
— Он всё ещё строгий.
Элеонор усмехнулась.
— Да. И это хорошо.
Олли вдруг стал серьёзным.
— А он вам… делает хорошо?
Элеонор замерла.
Слово «хорошо» у Олли было слишком широким.
Она медленно присела, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Он делает мне спокойно, — сказала она честно. — А спокойствие — это иногда самое большое “хорошо”.
Олли подумал и кивнул.
— Тогда ладно.
И тут же добавил:
— А вы ему делаете хорошо?
Элеонор прищурилась.
— Олли…
— Я просто проверяю баланс! — быстро сказал он. — Вы же учите нас, что в жизни всё должно быть честно!
Элеонор не выдержала и рассмеялась.
— Да. Я ему делаю хорошо.
Олли удовлетворённо кивнул.
— Всё. Тогда порядок.
И ушёл, как человек, который завершил важное расследование.
После обеда в приют пришла женщина.
Лет тридцати пяти, с усталым лицом, но с тем видом, который бывает у людей, привыкших держаться. Она держала руку к груди — плечо было опущено, движение ограничено. За ней — девочка лет шести, прижимавшаяся к юбке.
Сара встретила их у двери и мягко провела в приёмную.
Приёмная была светлой. Там стояли скамья, стол, несколько стульев. На стене — рисунки детей: дом, солнце, розы, человек с тростью и женщина с большими глазами (Элеонор подозревала, что это она).
Женщина села осторожно.
— Я… мне сказали… — она замялась.
Элеонор подошла.
— Сказали правильно. Я посмотрю.
Она осмотрела плечо, попросила поднять руку, остановила.
— Больно?
Женщина кивнула.
— И страшно.
Элеонор мягко сказала:
— Здесь можно бояться. Но здесь нельзя сдаваться.
Женщина посмотрела на неё.
И в этом взгляде было то самое, что Элеонор знала: «пожалуйста, не обманите».
Элеонор не обманывала.
Она показала упражнение, объяснила дыхание, дала простую мазь, которую они делали сами, и назначила приходить два раза в неделю.
Девочка всё время молчала.
Когда женщина поднялась, девочка вдруг тихо спросила:
— А тут… не бьют?
Элеонор замерла на секунду.
Потом очень спокойно присела перед девочкой.
— Нет. Здесь не бьют. Здесь держат. Если кто-то злится — его учат говорить, а не бить.
Девочка посмотрела на неё широко раскрытыми глазами.
— А если я… плохая?
Элеонор мягко улыбнулась.
— Ты не плохая. Ты просто маленькая. И тебе было страшно.