Страница 20 из 71
— Сядьте, мистер Кэллоуэй.
Он усмехнулся.
— Вы всегда отдаёте приказы?
— Только когда вижу, что человек делает глупость.
Он медленно опустился на стул.
Она встала перед ним на колени.
Он резко напрягся.
— Что вы…
— Тихо.
Она осторожно коснулась его колена.
Он вздрогнул.
Мышцы каменные.
Хроническое напряжение.
Защитный спазм.
Она работала медленно. Очень осторожно. Давление минимальное.
Он сначала не дышал.
Потом выдохнул.
Потом ещё.
Плечи опустились на миллиметр.
— Что… вы делаете… — тихо спросил он.
— Помогаю.
— Я не просил.
— Я знаю.
Она подняла взгляд.
— Но вам нужно.
Он молчал.
Через минуту сказал хрипло:
— Не останавливайтесь.
Она не остановилась.
И впервые за долгие годы его нога перестала болеть не из-за обезболивания, не из-за усталости, не из-за холода.
А потому что кто-то работал с ней правильно.
Когда она закончила, он сидел неподвижно.
Потом медленно поднялся.
Сделал шаг.
Остановился.
Сделал второй.
И вдруг тихо рассмеялся.
Коротко. Неверяще.
— Это…
Он посмотрел на неё.
— Что вы сделали.
Она чуть улыбнулась.
— Начала.
Он долго смотрел.
Потом тихо сказал:
— Опасная женщина.
Она приподняла бровь.
— Я предупреждала.
Он кивнул.
— Теперь верю.
Он взял костыли.
Подошёл к двери.
Остановился.
Не оборачиваясь, сказал:
— Спасибо.
И вышел.
Элеонор осталась стоять посреди комнаты.
Слушая, как за стеной затихают его шаги.
И впервые за всё время почувствовала, что дом перестал быть чужим.
Теперь это было место, где начиналась история.
И она знала — назад дороги уже нет.
Дверь за Джеймсом закрылась тихо.
Элеонор ещё несколько секунд стояла неподвижно, словно проверяя, не исчезнет ли всё вместе с его шагами за стеной — мальчик, дом, этот век.
Ничего не исчезло.
На диване тихо сопел Олли, сжав плед под подбородком. Его ресницы дрожали — сон был неглубокий, тревожный. Иногда он вздрагивал, будто убегал даже во сне.
Элеонор подошла ближе.
Присела на край дивана и осторожно коснулась его лба.
Температура чуть повышена. Не критично. Переохлаждение, стресс. Организм на пределе.
Она поправила плед, затем тихо прошла к столу и записала на клочке бумаги несколько заметок — не потому что боялась забыть, а потому что порядок действий успокаивал.
Согреть.
Накормить.
Лодыжка — фиксация, постепенная мобилизация.
Психика — безопасность.
Она замерла над последним пунктом.
Психика.
В XIX веке для этого слова не было полноценного инструментария. Ни терапии, ни терминов. Люди либо «крепкие», либо «слабые». Всё.
Она тихо вздохнула.
— Ну что ж, — пробормотала она, — будем изобретать психотерапию на кухне.
Она поставила воду на огонь и приготовила лёгкий бульон из того, что нашла в доме. Нож скользил по овощам, движения были спокойными, привычными. Работа руками всегда помогала упорядочить мысли.
Стук за стеной — шаги Джеймса. Ровные. Чуть медленнее обычного.
Она усмехнулась едва заметно.
Массаж подействовал.
И мысль об этом неожиданно согрела её сильнее огня в камине.
Когда Олли проснулся, в доме пахло бульоном и хлебом.
Он открыл глаза резко, словно вынырнул из воды, и сразу сел, озираясь.
— Тихо, — сказала Элеонор мягко, подходя ближе. — Ты всё ещё здесь.
Он посмотрел на неё, будто проверяя, не исчезнет ли она тоже.
— Они не приходили? — шёпотом спросил он.
— Нет.
— Вы уверены?
Она наклонилась, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Я слышу каждый шаг за дверью, Олли. И если кто-то придёт — я узнаю первой.
Он смотрел на неё долго.
Потом кивнул.
Она подала ему чашку.
— Осторожно. Горячо.
Он держал чашку обеими руками, как будто это была единственная опора в мире.
Первые глотки были осторожными, потом жадными.
Она наблюдала.
Мальчик ел так, как едят те, кто не знает, когда будет следующий приём пищи.
— Ты помнишь, где был, — спросила она спокойно, когда он немного согрелся.
Он кивнул.
— Склад у воды. Там пахнет… — он замялся, — …плесенью и рыбой.
Она кивнула.
— И сколько их было?
— Трое.
Она не удивилась.
— Ты знаешь их лица?
Он сжал губы.
— Одного.
— Это уже много.
Он посмотрел на неё внезапно острым взглядом.
— Вы расскажете детективу?
— Он уже знает, что ты здесь.
Олли вздрогнул.
— Он… отдаст меня?
— Нет.
Она сказала это так твёрдо, что даже сама почувствовала, как внутри что-то выстроилось в линию.
Олли долго смотрел ей в глаза.
Потом вдруг спросил:
— А вы кто?
Она улыбнулась уголком губ.
— Я доктор.
Он покосился на её платье.
— У докторов белые халаты.
Она усмехнулась.
— В моём времени — да.
Он моргнул.
— В вашем… что?
Она быстро поправилась:
— В моём представлении.
Он прищурился, но не стал уточнять.
Дети часто чувствуют странность, но не всегда умеют её разобрать.
— Вы не похожи на леди, — сказал он вдруг.
Она подняла брови.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо.
Она рассмеялась тихо.
— Тогда договорились.
Джеймс вернулся через час.
Без стука.
Просто вошёл, как будто знал, что дверь будет открыта.
И она действительно была приоткрыта — не по неосторожности, а по расчёту.
Он остановился на пороге, окинул взглядом комнату, затем мальчика.
— Ел? — спросил он коротко.
— Да, — ответила Элеонор.
— Нога?
— Вывих с неправильным сращением. Плюс хроническое воспаление. Но жить будет.
Он чуть приподнял бровь.
— Вы говорите как хирург.
— Я говорю как человек, который не любит сдаваться.
Он подошёл ближе.
Олли смотрел на него настороженно, но уже без паники.
— Ты сможешь описать склад, — спросил Джеймс мягче, чем обычно.
Олли кивнул.
— Там есть… бочка с трещиной. И верёвки. И окно высоко.
Джеймс слушал внимательно, не перебивая.
Элеонор заметила, как его пальцы сжимаются на рукояти костыля, когда мальчик упомянул одного из мужчин.
Гнев.