Мальчик из Ямы: Выпускной

Глава 21 Билет

Кубрик я сдавал утром, по описи, и опись составлял сам, потому что за четыре года усвоил: если хочешь сдать имущество без потерь, составь опись раньше каптенармуса, и составь ее лучше, чем составил бы он. Каптенармус, принимающий кубрик, ищет недостачу. Опись, поданная сдающим, ищет полноту. Кто первым положил на стол свой документ, тот и задал рамку разговора. Я эту науку освоил еще на первом курсе, на собственной шкуре, и с тех пор все казенное сдаю и принимаю по своим бумагам.

Опись вышла подробная. Четыре койки, четыре рундука, инвентарь, состояние. Первой строкой, по традиции, шел мой собственный многострадальный терминал, тот, что четыре года назад был вписан в имперский учет как «терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем». Формулировку эту я когда-то придумал сам, на узле, чтобы пронести питбой мимо досмотра, и она держалась четыре года, бумага-щит, ни разу не подведшая. Теперь я вписывал ее в последний раз, в опись сдачи, и питбой, разумеется, не сдавал: он ехал со мной, он был мой по описи, «восстановлен владельцем», а владелец убывал. В графе я пометил его «убывает с владельцем», и каптенармус, сверяя, кивнул: армейский утиль, восстановленный кадетом за свой счет, казну не интересовал, казна такое списывает с облегчением.

Каптенармус, к слову, попался тот же, что четыре года назад принимал у меня опись при заселении, и он меня вспомнил, что среди каптенармусов, людей, через руки которых проходят тысячи кадетов, редкость. Сверяя мою бумагу, он покивал: «А, целинский, с описью. Помню тебя. Ты один за четыре года сдал кубрик так, что мне и добавить нечего». Я принял это как высшую профессиональную похвалу, потому что от каптенармуса «добавить нечего» дороже, чем от иного профессора «отлично»: профессор ставит оценку за знания, а каптенармус за честность, а честность в имперском хозяйстве дефицитнее знаний.

Кубрик приняли без замечаний. Четыре койки, голые матрасы, пустые рундуки, стены. Пустой кубрик выглядел меньше, чем жилой: странное свойство помещений, из которых ушла жизнь, они физически съеживаются, будто жизнь занимала не только место на койках, но и объем воздуха. Я обвел глазами голые стены, место над койкой Марка, где висело расписание жизни, место над койкой Дэйва, где была ферма с комбайном, место над моей, где четыре года висел сначала плакат, потом чистый лист. Все снято, все увезено, стены голые. Каптенармус расписался, я расписался, и кубрик четыреста двенадцать, четыре года бывший центром моего мира, перестал быть моим, перешел обратно в казну, ждать следующих четверых, которые проживут в нем свои четыре года и тоже однажды сдадут его по описи. Я вышел, не оглядываясь. Оглядываться на сданное имущество, это плохая примета и лишняя боль: сдал, значит, сдал, дальше живет уже не с тобой.

Контракт стажировки я подписывал в десять, в каптерке кадровой части, и подписание это было полной противоположностью вчерашнему.

Вчера был плац, оркестр из динамиков, шампанское, четыреста человек, торжество. Сегодня была тесная каптерка, планшет, один усталый писарь и я. Вчера подписывали четыреста сорок пять дробь Б под казенное шампанское, в порыве максимализма. Сегодня я подписывал контракт стажировки трезвый, натощак, в тишине, и разница между двумя этими подписаниями была разницей между обещанием и работой. Обещание празднуют. Работу просто начинают. Я поставил подпись под контрактом стажировки, ровную, без вчерашней легкости, и писарь выдал мне реквизиты: узел, дата, борт. Грузовик. Каботаж. Явка через шесть суток.

И тут началась арифметика, в которой, в отличие от кадровой, хозяином был я.

Я вышел из кадровой с реквизитами и сел считать. Считать я умею и люблю, счет меня успокаивает, а тут счет предстоял важный: помещается ли между сегодня и явкой на узел рейс домой. На Целину. Показаться матери. В форме. Как обещал.

Считал я трижды, начисто, столбиком, по-целински, потому что такие вещи считают не в уме, а на бумаге, где цифры нельзя подтасовать желанием.

Первый счет, по деньгам. Билет до Целины, в один конец, криокапсула, четвертый класс, самый дешевый, что есть: пятьдесят пять кредитов. Цену эту я знал наизусть четыре года: пятьдесят пять кредитов в один конец, сто десять туда-обратно, это была та сумма, которую я не мог собрать все четыре года Академии, сколько ни подрабатывал, потому что все, что зарабатывалось сверх жизни, уходило в железо напарницы, в теплоотводы, буферы, кабели. Билет домой был у меня всегда на один теплоотвод дальше, чем деньги. Туда и обратно: сто десять. Плюс дорога от Целины до узла стажировки, а узел был не по пути домой, а совсем в другой стороне: еще накинь. У меня на руках после выпуска, после сданного кубрика, после закрытого тотализатора и общего стола, оставалось двадцать три кредита с мелочью. Двадцать три против ста десяти плюс. Деньги не сходились втрое.

Второй счет, по времени. Шесть суток до явки. Рейс до Целины, даже самый быстрый, это трое суток в один конец, и это если стыковки лягут идеально, а они не лягут, стыковок на целинском направлении две в декаду, и между ними надо ждать. Реально дорога домой и обратно съедала не шесть суток, а девять, а то и десять. Время не сходилось так же безнадежно, как деньги.

Третий счет, контрольный, я провел для очистки совести, зная заранее ответ. Ответ был тот же: не помещается. Ни по деньгам, ни по времени. Рейс домой между выпуском и стажировкой не помещался никакими ухищрениями, ни срезанием класса, ни оптимизацией стыковок. Не помещался, и все. Целинская арифметика вынесла вердикт, сухой и окончательный: домой не летишь.

Мири, когда я закончил третий счет, подала голос из наушника:

— Я проверила параллельно. Результат совпадает с твоим. Домой в отведенное окно не попасть ни деньгами, ни временем. Хочешь, проверю четвертый раз? Иногда четвертый расчет находит ошибку в первых трех.

— Не найдет. — Я сложил листок со столбиками пополам. — Тут нечего находить. Все три сошлись в ноль.

— Знаю. Я предложила бесполезное, чтобы ты не считал в четвертый раз сам. Ты бы считал, я тебя знаю. Считать четвертый раз то, что сошлось трижды, это не проверка, это способ не признавать результат. Я взяла эту работу на себя. Не благодари.

Я не поблагодарил, но отметил. Она научилась предлагать бесполезное вовремя, чтобы избавить меня от бесполезного же занятия. Этому она научилась у меня, я так делаю с людьми, которых жалею: предлагаю им ерунду, чтобы они не мучили себя настоящим. Приятно было увидеть свой прием, вернувшийся ко мне от нее. Мы за четыре года обменялись многим, и не только знаниями.