Страница 78 из 80
И тогда я достал жестянку.
Жестянка стояла на дне ящика Гейра четыре года. Резерв. Одиннадцать кредитов, нетронутые с того дня, как я собрал ящик на Целине. Резерв не тратят на желания, резерв тратят на беду, это целинский закон, и четыре года беда обходила меня по расписанию, вернее, беды случались, но такие, которые я закрывал текущими, а до резерва не доходило. Я возил эти одиннадцать кредитов через всю Академию, через голодные месяцы первого курса, когда одиннадцать кредитов были целым состоянием, и не тронул, потому что резерв, это резерв, его берегут для настоящей беды.
Настоящая беда пришла. Только пришла она не в том виде, в каком я ее ждал. Я ждал аварию, болезнь, катастрофу. А пришла она в виде расписания: рейс, который не помещается, обещание, которое не выполнить, мать, которая ждет в форме, а сын не долетает. Вот это и была беда, под которую копился резерв: не авария, а невозможность сдержать слово, данное единственному человеку, который ждал меня в форме.
Я открыл жестянку. Крышка поддалась с тем знакомым звуком консервной жести, который не спутаешь ни с чем, звуком вскрываемого резерва, звуком беды, признанной наконец бедой. Одиннадцать кредитов. Я пересчитал их, хотя знал сумму: одиннадцать, до кредита.
Двадцать три на руках плюс одиннадцать из жестянки, это тридцать четыре. Билет до узла стажировки, в один конец, криокапсула, четвертый класс, стоил тридцать один. Оставалось три кредита. Ровно на дорогу от кадровой части до трапа и на паек в пути.
Резерв уходил не на рейс домой. Рейс домой не помещался никакими деньгами. Резерв уходил на билет до узла стажировки, до места работы, в один конец, четвертым классом, в криокапсуле. Беда пришла в виде расписания, и резерв ушел на то, чтобы это расписание исполнить: не поехать домой, а доехать до работы. Самая горькая трата резерва из возможных, и самая правильная.
«Последние кредиты на билет в криокапсуле», подумал я, вскрывая жестянку, и не сразу понял, откуда всплыла эта формулировка. Потом вспомнил: так когда-то, в другой жизни, начинались истории про списанные челноки и независимых пилотов, которые я слышал краем уха. Последние кредиты. Билет. Криокапсула. Вот я и дожил до этой формулы буквально, целинский мальчишка, вскрывающий последний резерв, чтобы доехать четвертым классом до чужого грузовика. Романтика, как сказал бы Марк. Романтики живут ярче и короче.
Оставалось последнее дело того дня, и оно было тяжелее описи, тяжелее арифметики, тяжелее вскрытой жестянки.
Мать.
Я не мог приехать. Обещание «приеду в форме» я дал месяц назад, глядя в камеру, дал сам, впервые, от сердца, и вот теперь его надо было забирать, потому что рейс не помещался. И я решил сделать единственное, что мог: записать ей длинное видео. Не отписку, не «не получилось», а настоящее, длинное, в форме, с дипломом, чтобы она хотя бы на записи увидела то, что должна была увидеть живьем.
Я надел парадную форму. Ту, что ушивал портной под мои рабочие плечи, косая сажень. Приколол значок «первая строка», отданный Красом. Положил рядом, в кадр, красный диплом. Пустые лейтенантские погоны легли на плечи, обещание звезд, которых я еще не носил. И включил запись.
— Здравствуй, мам. — Камера смотрела на меня, и я рассказал ей все. Про выпуск, про первую строку листа, про красный диплом, показал его в кадр. Про то, как Варга смотрел на меня пять секунд и как я его наконец перевел. Про Дэйва, про Марка, про Мери, про «Гамма-Луч». Рассказал длинно, подробно, так, как рассказывают тому, кто не смог быть рядом и заслужил хотя бы полный отчет.
А потом дошел до главного. Голос сел. Я его выровнял:
— Я не приеду сейчас, мам. Не получается. Считал трижды, не помещается: ни по деньгам, ни по срокам. Меня распределили на стажировку, грузовик, через шесть суток явка, а домой и обратно между выпуском и явкой не влезает никак. Прости. Я знаю, я обещал. Приеду. Обязательно приеду. После стажировки. В форме, как обещал, вот в этой самой. Это не «после выпуска», я помню, что говорил «после выпуска», а вышло после стажировки. Я задолжал тебе приезд. Спишем с процентов, мам. Я целинский, я долги отдаю, ты знаешь. Приеду после стажировки, в форме, покажусь, и Зое с седьмого яруса покажемся, обязательно.
Записывал я это видео, надо сказать, дольше всех своих прежних. Обычно я отвечаю матери с одного дубля, не переписывая, но тут первый дубль сорвался: на словах «я не приеду сейчас» голос ушел куда-то не туда, и я стер, начал заново. Второй сорвался на дипломе: показал его в кадр и вдруг понял, что показываю красный диплом, который не открыл мне дверь, и что мать этого не поймет, для нее красный диплом, это победа абсолютная, а объяснять ей про графу через запись, за которую она будет держаться как за доказательство сыновнего успеха, я не мог и не хотел. Пусть держится. Красный диплом для матери пусть остается победой без оговорок, потому что для нее он ею и был: ее ставка, сделанная восемнадцать лет назад, сыграла, сын выпустился первым с красным дипломом, а что там дальше с распределением, это уже мои взрослые сложности, которые матери знать не обязательно. Я стер второй дубль и записал третий, тот, что отправил, и в третьем про графу не было ни слова: была первая строка, красный диплом, гордость, и только про приезд честно, что после стажировки, а не после выпуска.
И тут я сделал то, чему научился у нее, сам не заметив, за годы ее видеопосланий. Я замолчал в кадре. Ровно на одну секунду. Держал молчание, глядя в камеру, то самое молчание, которым она всегда заканчивала свои послания перед «работай, сынок», молчание, в котором больше, чем в словах. Я не знал, что делаю это специально, рука сама не выключила запись на той секунде, где хотелось выключить, а додержала молчание, ее молчание, унаследованное через сотни ее посланий. Секунда молчания. А потом:
— Работай, мам. Я работаю. Мы Форки, мы работаем.
И выключил. Не пересматривая. Правило конца второго курса живет: отправляй не перечитывая, перечитывание, это коррозия. Я отправил длинное видео матери, в форме, с дипломом, со значком, с секундой ее молчания, не пересмотрев ни кадра, потому что пересмотри я его, я бы переписал, а переписанное было бы хуже: честнее того, что вышло с первого раза, не бывает.