Страница 80 из 80
Грузовик, к слову, я осмотрел с порога профессионально, как осматриваю всякую машину, которой доверю свое тело. Старый коммерческий средний тоннаж, потрепанный честной работой, из тех, что возят руду и зерно по кольцу без славы и без аварий, пока за ними следят руки. Я прошелся взглядом по шпангоутам, по сварке, по состоянию магистралей, видных из трюма, и вынес вердикт: рабочая лошадь, ухоженная средне, местами схалтурено, но костяк здоровый. До узла довезет. Я на такой вырос: на Целине весь парк был из этой породы, из рабочих лошадей, доношенных до предела и все равно тянущих. Той же породы, судя по реквизитам, был и борт, который ждал меня на узле. И порода эта была мне роднее исследовательского корвета, если честно, только я четыре года мечтал о корвете и не признавался себе, что к таким машинам у меня лежит рука лучше. Мечта тянула вверх, к белым палубам. А рука ложилась вниз, к серому трюму. И вот жизнь рассудила спор мечты и руки в пользу руки, грубо, через графу, но, может, и не совсем несправедливо: руке на каботаже будет работа, а работа, это то, ради чего рука.
Я поднялся по трапу, у входа обернулся, посмотрел на кампус в последний раз. Белые палубы блестели в утреннем свете, чужие, недоступные, отнятые графой. Красивые. И пустые для меня. Я отвернулся и вошел в грузовик, в серый честный трюм, пахнущий смазкой и дорогой, и трюм этот был мне роднее всех белых палуб, потому что белые палубы спрашивали фамилию, а серые трюмы этой породы спрашивают, что ты умеешь, а на этот вопрос у меня был готов ответ, полный, четырехлетний, красного диплома.
Трюм заполнялся попутчиками, такими же, как я, едущими четвертым классом по своим делам: пара работяг, возвращающихся с вахты, немолодая женщина с баулами, парень с гитарой в чехле, семья с ребенком. Криокапсулы четвертого класса стояли рядами, тесные, старые, с той знакомой изморозью по кромке люка, которую я помнил по своей первой дороге в Академию, четыре года назад, когда ехал в такой же капсуле в обратную сторону, из дома в неизвестность. Круг замыкался: тем же четвертым классом, в той же изморози, только теперь не мальчишка с четырьмя талонами, а лейтенант запаса с красным дипломом, и едущий не в Академию, а из нее, и не в неизвестность мечты, а в неизвестность работы. Я устроился в капсуле, приладил ящик Гейра под рукой, чтоб был на месте: опись любит, когда вещь при владельце. Изморозь пахла холодом и дорогой, тем самым запахом дешевых рейсов, который для богатых пассажиров, наверное, запах унижения, а для меня запах пути: так пахнет движение, когда за него платишь последним, а не лишним.
Наверх меня и в этот раз везли грузом, в капсуле четвертого класса, и верхняя строка летной книжки от этого рейса не сдвинется ни на десятую: пассажиру налет не пишут. Зато на узле меня ждал борт, на котором выше воздуха ходят на смену, как Зоин внук, каждую вахту и без всякого списка. Писать мне это в книжку никто не будет: механику выше воздуха пишут вахты.
Я пристегнулся и достал питбой.
— Мири. — Я вставил наушник. — Мы на трапе. Точнее, уже за трапом. Читаю журнал?
— Читай. Раздел «Выпускной». С эпиграфа.
Я открыл журнал. И на первой странице, под заголовком «Выпускной», стоял эпиграф, мой, украденный со стены бара: «Ищу дверь, у которой не спрашивают фамилию».
Я усмехнулся и стал читать год, записанный моей напарницей, глазами, которые видели меня лучше, чем я сам. За окном уходил кампус, уходила Академия, уходили белые палубы, которых мне не дали. А впереди был узел, каботаж, серый трюм, стажировка и вся галактика, полная дверей, и где-то среди них, я знал это теперь твердо, была одна, у которой не спрашивают фамилию.
Диплом красный. Графа пустая. Руки при мне.
Посмотрим, что откроет дверь.
Эта книга завершена. В серии Звезданутый Технарь: Мальчик из Ямы есть еще книги.