Страница 76 из 80
Юмор держал стол почти до конца. Мы вспоминали четыре года, травили байки, смеялись над Варгой, над кафедрами, над собой первокурсниками. Дэйв в лицах изобразил, как он тонул на живучести и как выплыл, и «я плавал, но я доплыл» пошло по третьему кругу, обрастая деталями. Марк рассказал, как на первом курсе вел досье на весь поток и как это досье однажды спасло весь кубрик от несправедливого наряда, потому что Марк документально доказал, что мы в это время были на другом наряде. Я вспомнил комбайн Деда, который загорелся при мне, и плиту в придачу, отчего Дед и вывел свою формулу про спички. Мери почти не говорила, но слушала, и по тому, как она слушала, было видно, что и ей эти четыре года дороги, хоть она и не признается: у Мери нежность выглядела как внимание, а внимание она в тот вечер расходовала на нас щедро, для нее это было все равно что объятие. Было хорошо, было тепло, было так, как бывает только среди людей, с которыми прожил самое трудное. А потом, ближе к полуночи, когда бар почти опустел и мы остались вчетвером над остывающими кружками, наступила та тишина, которая наступает сама, без команды, когда сказано все и добавить нечего, а расходиться еще не хочется.
И в этой тишине Дэйв сказал то, что было и смешно, и страшно одновременно, и стало главной фразой вечера:
— А завтра кубрик сдавать.
Мы помолчали. Потому что это была правда, простая, бытовая и оттого несокрушимая. Есть у Дэйва этот дар: он никогда не говорит красиво, он говорит бытово, а бытовое бьет вернее красивого, потому что от красивого можно отмахнуться как от красивого, а от «завтра кубрик сдавать» не отмахнешься, это факт с описью и подписью. Завтра, точнее уже сегодня, надо было сдавать кубрик четыреста двенадцать по описи, освобождать четыре койки, четыре рундука, стены, которые четыре года были центром нашего мира. Завтра кубрик переставал быть нашим.
— Сдадим. — Кто-то должен был ответить, а опись, это по моей части. — Акт составлю. У меня хорошо получается.
И это было все, что я мог сделать для этого вечера: пообещать грамотно составить акт на конец нашего общего дома. Дэйв кивнул. Марк снял и протер очки. Мери допила свой единственный глоток. И мы посидели еще немного в этой последней тишине, вчетвером, в опустевшем «Гамма-Луче», над остывшим, и никто не вставал первым, потому что встать первым значило начать расходиться, а расходиться никто не хотел.
Расплатились мы по-честному, вскладчину, и Дэйв достал журнал тотализатора и торжественно закрыл его последней записью: остаток кассы пошел на этот стол, как и обещал, до последней сотой. «Тотализатор кубрика четыреста двенадцать закрыт с нулевым балансом», объявил он с гордостью казначея, сведшего дебет с кредитом. Мы поаплодировали. Дэйв за четыре года так и не понял, что был лучшим бухгалтером на курсе, и это незнание делало его бухгалтерию только чище: он вел ее не для отчета, а по совести, а совесть, как известно, аудиту не подлежит.
На стене у входа, там, где выпускники оставляют следы, я на выходе нашел свободный пятачок и, повинуясь желанию, о котором потом не пожалел, оставил свой. Не имя, не номер, не признание. Одну строчку, ту, что стала за эту неделю моей несущей конструкцией: «Ищу дверь, у которой не спрашивают фамилию». Без подписи. Кто поймет, тот поймет, а кто не поймет, тому и не надо. Пусть висит среди тысяч чужих следов, и, может, однажды другой квотник, другой мальчик из другой ямы, выпущенный на другой каботаж вопреки своему листу, прочтет эту строчку на стене «Гамма-Луча» и поймет, что он не первый, и что дорога есть, надо только искать дверь. Стены этого бара помнят всех. Пусть помнят и меня, не именем, а вопросом, который я уношу с собой.
Домой, в кубрик, который завтра перестанет быть домом, я возвращался один. Наши разбрелись по пути, Дэйв провожал Мери, Марк свернул к своим, и последний отрезок ночного кампуса я шел в одиночку. Кампус спал. Белые палубы, которые четыре года были для меня символом мечты, мыли ночные уборщики, чужие первогодки со швабрами, и я смотрел, как они моют белые палубы, по которым я так и не пройду на «Меридиан», и думал, что вот она, Академия, во всей правде: снаружи белые палубы и мечта, а изнутри швабра, паста и распределение вопреки листу.
Планшет в кармане завибрировал.
Я достал его, ожидая чего угодно, потому что после этой недели ждать можно было чего угодно. Служебный бланк. Кадровая часть.
«Лейтенанту запаса Форку Р. Г. Контракт стажировки к подписанию. Явка завтра, десять ноль-ноль, с вещами».
С вещами. Вот и все. Кубрик сдать, контракт подписать, с вещами. Академия кончилась не церемонией, не дипломом, не «Гамма-Лучом». Академия кончилась этой строкой: явка завтра, десять ноль-ноль, с вещами. Дальше был узел, каботаж, серый трюм и дверь, которую еще предстояло найти, та, у которой не спрашивают фамилию.
Я убрал планшет и пошел в кубрик, спать последнюю ночь на своей койке, у самой честной розетки кампуса. В кармане у меня лежали трофеи вечера: календарь Марка с доказательством, что модель ошиблась, а не я; адрес Дэйва с обещанием починки; формула Мери про ровное дыхание, замкнувшая круг; и значок «первая строка», отданный врагом по совести. Четыре вещи от четырех человек, четыре куска дома, который завтра сдается казне по описи. Дом сдам, вещи увезу. Так всегда: стены остаются, а то, что делало их домом, уезжает с тобой в кармане, к следующему трапу.
Завтра с вещами. Значок «первая строка» в кармане. Диплом красный. Графа пустая. Руки при мне.