Страница 34 из 80
Я доложил. И пока докладывал, указатель наконец проснулся: температура второй магистрали пошла вверх, не скачком, а сползанием, медленно, неотвратимо, как ползет стрелка тарифа, когда его пересматривают не в твою пользу. Датчик за узлом переноса выдал беду с опозданием, ровно как обещала Мири, и теперь наверстывал, показывая уже то, что мой нос знал две минуты назад.
Дальше все пошло быстро, и я опишу это медленно, потому что медленно оно и делалось, каждым отдельным осознанным движением, вопреки тому, что внутри все требовало спешки.
Сначала доклад. На «Наковальне» три года назад я выучил намертво: сначала доклад, потом руки. Не наоборот. Руки без доклада, это герой, а герой в аварии, это лишний труп в сводке.
— Ведущий, ведомый, отказ второй магистрали охлаждения. Температура растет, темп полтора градуса в минуту, ускоряется. Прошу решение.
— Ведомый, снижай режим до минимально потребного, уходи с эшелона вниз двести, я пристраиваюсь. Работаем к платформе, она ближе базы. Дотянем.
«Дотянем» он сказал не мне. Он сказал это машине, платформе и физике сразу, тем тоном, которым бригадир говорит «взяли», и от этого тона у меня в кабине стало на порядок рабочее. Мы перестали быть инструктором и кадетом. Мы стали звеном с одной задачей на двоих.
Я снизил режим, спустился на двести ниже, «Русалка» переместилась и встала рядом, и Брасс теперь видел мой борт своими глазами, что в аварии дороже любой телеметрии. Температура росла. Я перешел к процедуре, и вот тут карта, которой не было в бортовой библиотеке, но которая была у меня в голове голосом моей напарницы, начала спасать перегон.
Аварийное охлаждение я включил штатно, с него начинается любая карта. Оно сбило темп роста, но не остановило: магистраль текла, контур терял теплоноситель, и аварийный контур, рассчитанный на подстраховку, а не на замену, тянул из последних. Нужно было перекрывать поврежденный участок, изолировать вторую магистраль и уходить на резервную схему охлаждения, короткую, аварийную, до платформы хватит.
Для этого нужен был вентиль перекрытия.
И вот здесь, дорогие мои, случилось то, ради чего я две ночи зубрил одну строчку. Рука пошла влево. Сама. Все три года методичек, весь типовой чертеж, весь инстинкт, весь курс молодого бойца кричали: вентиль перекрытия магистрали, левый борт пульта, там, где он на всех машинах этого класса. Рука пошла влево, к тому месту, где по типовой карте вентиль, а по этой конкретной сорокашестилетней машине, заглушка. И в ухо, тихо и очень вовремя, легло:
— Справа. Вентиль справа. Перенесли в двадцать девятом.
Голос Мири. Ровный, без нажима, с той единственной интонацией, которую она держит для настоящих аварий, второй раз в моей жизни, первый был в дыму «Наковальни». Рука остановилась на полпути влево, развернулась и пошла вправо, и справа, под пальцами, был вентиль. Настоящий. Тот, которого нет ни в одной кадетской методичке. Я взялся за него и услышал в ухе продолжение, счет, спокойный, как метроном:
— Перекрывай плавно. Уставка ноль семь. Резко нельзя, гидроудар добьет магистраль. Три четверти оборота. Держи ноль семь.
Я держал ноль семь. Три четверти оборота, плавно, считая вместе с ней. Вентиль пошел туго, сорок шесть лет и разномастный крепеж давали о себе знать, но пошел. Поврежденная магистраль отсеклась. Аварийный контур, разгруженный, перестал задыхаться. Температура замерла, подрожала на месте и медленно, неохотно, пошла вниз.
— Ведущий, ведомый. Вторая магистраль изолирована. Иду на резервном охлаждении. Температура снижается.
— Принял, ведомый. — В этом «принял» было ровно столько, сколько я хотел бы однажды научиться вкладывать в одно слово. — Хорошо работаешь. Держи резервную схему до платформы, не гони. Я рядом.
До платформы оставалось сто тридцать километров, и мы прошли их вдвоем, борт к борту, на пониженном режиме, на резервном охлаждении, разговаривая по связи ровно столько, сколько нужно. Брасс вел, я держался. Дважды температура пыталась снова ползти вверх, оба раза я сбрасывал режим еще, оба раза Мири в ухо подтверждала, что запас есть. Работа на этом отрезке была тихая и злая одновременно: снаружи ничего не происходило, два борта неспешно шли к платформе, а внутри моей кабины непрерывно считалось, хватит ли резервного контура, и запас таял медленно, и каждый сброшенный процент режима покупал минуту, и минуты эти я тратил бережно, как последние кредиты. Брасс по связи не давил и не молчал: ровно на грани, где ведущий дает ведомому знать, что он не один, и не отвлекает его болтовней. «Ведомый, температура?» Я докладывал. «Принял, запас есть, работаем». И работали.
«Веха-9» выросла из точки в крест, из креста в конструкцию, приняла нас на дальнюю площадку по аварийной категории, с дежурными расчетами у полосы, которых, к счастью, не понадобилось. Диспетчер платформы, услышав «аварийная категория, отказ системы охлаждения, борт учебный», отработал по инструкции сухо и быстро: полоса, расчеты, эшелон освобожден. Заход я выполнял на машине, которую нельзя было гонять режимом, а значит, без права на второй круг: садиться с первого, точно, потому что уход на второй круг требует тяги, а тягу требовать было нельзя. Я сел с первого. Мертвый сектор мусоровоза, тот самый, который мы с Мири вычистили из моих рук девять дней назад, вдруг пригодился ровно наоборот: старый навык докручивать машину под слепую зону лег в основу маневра, которым я на заходе держал полосу в поле зрения, обходя ограничение по режиму. Вот про это я и говорил: не остался мертвый сектор на Целине. Вернулся в нужную минуту, переученный, с правильной стороны.
Я посадил старика сам. Мягко, мягче, чем в лучший свой день, потому что машину, которая довезла тебя раненой, сажают, как заносят раненого: бережно. Касание вышло такое, что я его почти не почувствовал, только услышал, как приняли основные стойки, и та, правая, с люфтом, доложила о касании на свой манер, чуть позже левой. Пробег, заруливание на указанное место, стоп. Тишина. Двигатель встал, и в наступившей тишине я услышал за спиной, из района второй магистрали, короткий металлический хруст.
Через четыре минуты после того, как я заглушил двигатель на стоянке платформы, вторая магистраль охлаждения У-11 встала колом окончательно: остаточным давлением дожевало треснувший участок, и то, что на перегоне текло, на стоянке лопнуло. Четыре минуты. Если бы это случилось в воздухе, на перегоне, до перекрытия, разговор был бы другой, и был бы он, возможно, не со мной.