Мальчик из Ямы: Выпускной

Глава 9 Отказ по графику

Учебный перегон звеном назначили на среду пятой недели, и в наряде на этот день я прочитал свою судьбу за трое суток вперед, как читают штормовое предупреждение: спокойно, потому что уже ничего не изменишь, кроме собственной готовности.

Задание выглядело так. Звено из двух бортов, ведущий и ведомый, маршрут от дальнего причала до перевалочной платформы «Веха-9» и обратно, с промежуточной посадкой на платформе. Ведущим шел Брасс на Р-4, «Русалке», ведомым, кадет Форк на У-11. Задача учебная: отработка полета в паре, выдерживание места в строю, взаимодействие по связи, посадка на незнакомую площадку. Триста километров туда, посадка, дозаправка, триста обратно. Для платформы это ближний свет, дорога от порога до калитки. Для учебного шаттла сорока шести лет от роду и для кадета на пятой неделе практики, полноценный экзамен.

Я готовился к нему две ночи. Не к полету, полет я знал. Я готовился к магистрали.

Мири разложила все, что было, по полкам. Дважды перенесенная замена второй магистрали охлаждения. Продление, висящее на честном слове подрядчика. Датчики, сидящие за узлом переноса, а значит, показывающие температуру контура с запозданием, тем большим, чем сильнее деградировала магистраль. И карта отказа, документ, который в нормальном мире лежит в бортовой библиотеке каждого борта: последовательность действий при конкретном виде отказа, с номерами вентилей, с уставками, с порядком.

Карты отказа второй магистрали в бортовой библиотеке У-11 не было.

Мы обнаружили это в первую же ночь подготовки. Библиотека борта, электронный формуляр, содержала карты по стандартному перечню, а карты по второй магистрали не содержала. На ее месте стояла отметка: «исключено при оптимизации комплекта документации, ред. такая-то». Подрядчик, оптимизировавший ремонт, заодно оптимизировал и бумагу: зачем возить карту отказа узла, который вот-вот заменят. Узел не заменили. Карту убрали. Логика безупречная, если не думать о том, кто полетит.

— Восстанавливаю карту по типовой и по ремонтной ведомости. — На экране легли две схемы, одна поверх другой. — Расхождения с типовой отмечу отдельно, их три, все из-за переноса вентиля в двадцать девятом году. Держи в голове одно: на этой машине вентиль перекрытия второй магистрали справа, не слева. Типовая карта, все методички и твой инстинкт говорят «слева». Слева ты найдешь заглушку. Справа, вентиль.

Я вызубрил эту карту, как не зубрил ничего в жизни. Правый борт. Вентиль перекрытия. Уставка ноль семь. Порядок: доклад, снижение режима, перекрытие, переход на аварийное охлаждение, доклад. Я проговаривал ее руками по воздуху, с закрытыми глазами, пока Мири не сказала: «Достаточно. Дальше пойдет заучивание вместо понимания, а заученное первым осыпается под нагрузкой». Она знала, о чем говорит. Она сама три года назад осыпалась под нагрузкой в дыму «Наковальни» и с тех пор различала эти два состояния лучше меня.

Наушник я в то утро вставил в ухо на построении. Моно, незаметный под гарнитурой связи, привычный за годы. Мири в кабину со мной официально не летала, официально в кабине со мной летал устав. Но ухо, в которое можно сказать «держи ноль семь», у меня было всегда, и в это утро я проверил его дважды.

Предполетный осмотр в то утро я делал дольше обычного и не скрывал этого от себя: человек, знающий, что у машины на сегодня записан отказ, осматривает ее не как обычно, а как перед боем. Я прошел свой список дважды. Лючок второй магистрали, разномастный крепеж, я протянул сам, своим ключом на семнадцать, все шесть винтов, включая два чужого шага, потому что закрытый лючок в полете надежнее открытого вопроса. Подтеков не было. Уровень в контуре по указателю норма, но указатель я уже разлюбил, он на этой машине придворный льстец. Мазур, проходивший мимо с обходом, задержался, посмотрел, как я вожусь у лючка, и сказал ровно одно: «Сегодня перегон». Я сказал: «Знаю». Он посмотрел на меня еще секунду, кивнул своим мыслям и пошел дальше, и в этом кивке было больше инструктажа, чем в иной методичке: старший техник причала знал про мою магистраль ровно то же, что знал я, и мы оба знали, что знаем, и оба молчали, потому что говорить было нечего, а работать было что.

Взлетели в девять. Взлет парой, это отдельная наука: ведомый привязан к ведущему, отрывается следом, держит место с первых метров, и все твое внимание раздваивается между собственной машиной и чужим бортом в полусотне метров. Брасс на «Русалке» шел эталонно, ровно, предсказуемо, давая мне легкую работу, и я оценил это как профессиональную любезность: ведущий может сделать ведомому перегон адом одними своими маневрами, а может провести его за руку, и Брасс выбрал второе, что для инструктора, знающего про мою магистраль, было не любезностью, а расчетом. Спокойный ведущий, спокойный ведомый, а спокойный ведомый нужнее там, где на борту записан отказ.

Строем, ведущий и ведомый, я держал место справа-сзади от «Русалки», дистанция и превышение по заданию. Первые сто километров прошли, как по методичке: место держится, связь работает, Брасс изредка бросает в эфир короткое «дистанция» или «превышение», я подрабатываю. «Русалка», к слову, шла со своим характером: Р-4 текла гидравликой по фольклору, «сначала запах, потом лужа, потом беда», но сегодня беда была записана не за ней, и она добросовестно изображала здоровую, разве что на разворотах чуть запаздывала элеронами, о чем знал весь причал. Старик мой тянул ровно, вторая магистраль по приборам показывала норму, и я знал цену этой норме: датчики за узлом переноса, они и перед бедой покажут норму, до последнего, а потом сразу все.

Беда началась на сто семидесятом километре, на тридцать первой минуте полета, и началась она правильно. По-настоящему серьезные беды не орут. Они шепчут.

Первым был запах. Не гарь, гари еще не было. Тонкий, чуть сладковатый душок перегретого гликоля, который человек, не работавший с системами охлаждения, не опознает, а я опознал раньше, чем сообразил, что опознаю: ноздри сработали прежде головы, как у меня заведено. Я глянул на указатель температуры второй магистрали. Указатель показывал норму.

В эфир я вышел ровным голосом:

— Ведущий, ведомый. Наблюдаю признак перегрева второй магистрали. Прибор в норме. Иду по обонянию.

В эфире была секунда тишины, и в этой секунде я услышал, как Брасс меняет тон. До этого он вел перегон голосом инструктора. Теперь заговорил голосом ведущего.

— Ведомый, принял. Доверяю обонянию. Доложи параметры.