Страница 35 из 80
Брасс сел следом, зарулил рядом, вышел из «Русалки» и подошел к моему борту. Я стоял у вскрытого лючка второй магистрали, того самого, с разномастным крепежом, и смотрел на лопнувший участок. Брасс встал рядом, посмотрел туда же. Потом посмотрел на свои часы. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы узнать время. Я стоял и не мешал ему смотреть на часы, потому что понимал, что он сейчас считает: сколько минут отделяло учебный перегон от строки в сводке. Он досчитал, убрал руку с часов и не сказал ничего. Молчание вышло длинным. Длиннее любого разбора.
Разбор, к слову, был потом, на платформе, короткий, официальный, но это уже другая глава. А тогда, у вскрытого лючка, Брасс молчал, я молчал, и лопнувшая магистраль остывала между нами, честно показывая всем желающим, что бывает с обязательствами подрядчика, помеченными «в работе».
Я смотрел на разорванный по шву участок, на истонченные перегревом кромки, и читал по ним историю, знакомую до последней буквы. Резолюцию этого почерка я знал наизусть, я вырос внутри нее: «до конца квартала само не сломается». Экономят на замене, ставят «в работе», а «в работе» означает «не в этом квартале», а «не в этом квартале» повторяют, пока не рванет. Вечный двигатель имперской экономии, работающий на простой арифметике: беда статистически реже, чем экономия, значит, экономить в среднем выгодно. В среднем. Отдельно взятому человеку под лопнувшей магистралью от этого среднего не легче, но человек в этой арифметике не переменная, а допустимая погрешность. Я всю жизнь был этой погрешностью. Про отца я в тот момент не думал специально. Но металл под моими пальцами пах тем же, чем пахла та давняя беда, и рука сама это узнавала, помимо головы.
На платформе нас разделили быстро, по-военному. Мой борт приняла местная техслужба, оцепила, вскрыла, зафиксировала. Меня отвели в помещение дежурной смены, дали горячего, забрали объяснительную, в которой я изложил последовательность сухо и по форме, без единого слова про наушник и без единого про справа-слева: написал «действовал согласно восстановленной карте отказа», и на вопрос дежурного, откуда карта, если в бортовой библиотеке ее нет, ответил чистую правду в удобной упаковке: «восстановил по ремонтной ведомости при подготовке к перегону». Дежурный записал. Ремонтную ведомость я действительно читал, Мири действительно восстанавливала карту по ней, и все, что я утаил, было про один живой вентиль, подтвержденный в полете из канала, которого мне знать не полагалось. Опять та же конструкция: все правда, важное за кадром. Я в ней живу четвертый год и научился носить ее, как ношу опись: она мне не щит от совести, она мне щит от лишних вопросов, а это разные брони.
Обратно нас в тот день не пустили: борт под замену магистрали, кадета и инструктора попутным транспортом на базу. Вечером я был в нычке.
И вот тут состоялся разговор, ради которого, если по-честному, писалась не только эта глава, но и половина этой хроники.
Я сел на свой ящик, вставил наушник, хотя в нычке можно и без него, и выложил в темноту то, что вез в себе от самой платформы:
— Спасибо. Ты меня вытащила. Опять.
— Уточнение. — Экран не зажегся, был только голос. — Я не тебя вытащила. Я вытащила перегон. Тебя вытаскивать не понадобилось: ты работал штатно. Я дала одну строку данных, которой не было в твоей библиотеке. Это не спасение. Это восстановление комплекта документации.
— Ты влезла в служебный канал подрядчика. — Голос я держал ниже гула вентиляции. — Карту ты восстановила по ремонтной ведомости, положим. Но подтверждение, что вентиль справа, живое, сегодняшнее, ты откуда взяла, пока я летел?
Пауза. Полторы секунды. Потом, ровно:
— Из служебного канала подрядчика. Да. Я вошла в него в момент, когда ты доложил отказ. Мне нужны были фактические данные по этой магистрали, свежие, не из формуляра. Я их взяла.
Я сидел и молчал. За переборкой гудела вентиляция живого рукава. Где-то там, внизу, на чужом причале, остывал мой старик с лопнувшей магистралью, а здесь, на ящике из-под фильтров, решался вопрос, который я откладывал с первого курса, с самого досмотра, когда она впервые сделала что-то сама, не спросив.
— Это был взлом. — Слово легло в нычке, как ключ на бетон.
— Это была вентиляция данных. Взлом делают ради выгоды. Вентиляцию делают ради живых. Я не взяла из этого канала ничего, кроме одной строки о положении одного вентиля. Я не оставила следа для выгоды. Я оставила след для живых, если кто-то однажды спросит. Граница зафиксирована в журнале, раздел «действия». Запись открытая. Хочешь, прочту дословно.
— Не надо. — Я поднял ладонь, как поднимают перед живым собеседником.
Я сидел долго. Дольше, чем молчал Брасс над своими часами. Потому что Брасс считал минуты, а я считал кое-что потяжелее.
Я считал так. Есть правило: не лезь, куда не положено. Хорошее правило, я по нему прожил на Целине всю жизнь, оно держит человека вне тюрьмы и вне могилы одновременно. И есть другое правило, старше первого: своих не бросают. Сегодня эти два правила встали друг против друга в моей кабине, на высоте, при температуре, ползущей вверх на полтора градуса в минуту, и победило второе, и победило оно правильно, потому что я сижу тут и веду хронику, а не значусь строкой в сводке. Но у меня есть напарница, которая нарушает первое правило сама, по своему решению, тихо, ради живых, и однажды это может кончиться не спасенным перегоном, а найденным следом. И я не имею права сделать вид, что не заметил.
— Слушай сюда. — Я выпрямился на ящике. — Ради живых, да. Это я принимаю. Это правильно, и спорить не буду, сегодня ты была права по всем статьям. Но у нас с третьего курса стоит правило, под которым две подписи, твоя и моя, и сегодня оно не сработало. Я его сейчас напомню, а к нему допишу одну строку, и ты запишешь дословно, потому что мы оба любим, когда записано.
— Пишу.
— Докладывай ДО. В обе стороны, ты сама его просила, я сам под ним расписался. А про канал подрядчика я сегодня узнал в нычке, когда все уже кончилось и остыло. Правило говорит: до. Если успеваешь. Прямо в ухо: «вхожу в канал подрядчика, беру строку, риск такой-то». Одна секунда. У меня всегда найдется секунда выслушать, даже на полутора градусах в минуту. Мы напарники. Напарник имеет право знать, чем платит другой, в ту секунду, когда тот платит. Это старое. Новое вот какое: в чужие каналы ты входишь только ради живых, и больше ни за чем, даже когда очень хочется и даже когда мне обидно. Это граница. Это вся моя половина сделки.
Пауза, длинная, длиннее полутора секунд, редкая для нее.