Страница 25 из 80
Глава 7 Живая машина
Зачет на первый допуск я сдавал во вторник второй недели, и про этот зачет на причале потом рассказывали, а я, пользуясь служебным положением летописца, зафиксирую, как было, потому что рассказывали с преувеличениями, а было лучше.
Принимали втроем: Брасс, представитель техслужбы, которым оказался Мазур, и методичка. Зачет шел в классе при ангаре, где вместо доски висела разрезная схема двигателя, отполированная взглядами поколений, и пахло так, как пахнет во всех учебных классах при ангарах галактики: мелом и керосином, знанием в его исходной форме. Передо мной сдавали двое: один отбарабанил методичку и ушел с «зачтено», второй поплыл на порядке осмотра и был отправлен «ходить вокруг машины, пока ноги не выучат». Методичка, официальный вопросник по матчасти, лежала перед Брассом, и первые три вопроса мне шли по ней: общие характеристики, порядок предполетного осмотра, действия при отказе связи. Я отвечал по книге, книгу я уважаю. А на четвертом вопросе Брасс отложил методичку и спросил не по ней:
— Вторая магистраль охлаждения. Что у нее с историей?
— Замена по регламенту дважды перенесена. Датчики температуры стоят за узлом переноса, показания при деградации магистрали запаздывают. По паспорту магистраль штатная. По ремонтной ведомости, страница четыре, вентиль перекрытия перенесен на правый борт в двадцать девятом году. В документации для кадетов схема старая, вентиль нарисован слева.
Стало тихо. Мазур посмотрел на меня поверх своих очков, которые он носит на кончике носа, как носят их все старшие техники галактики, будто очки, это прицел, а не оптика.
— А крепеж на лючке той магистрали видел? — Это было мимо всякой методички.
— Видел. Два винта чужого шага. Вкручены с натягом, заусенцы свежие. Кто-то закрывал лючок без комплекта, торопился.
— Подрядчик закрывал. — Это ушло куда-то в пространство, тоном прогноза погоды на плохой день. — В прошлый квартал. За два часа до сдачи объекта.
Брасс поставил в ведомость «зачтено», расписался, и по итогам прозвучало одно:
— Первый допуск. Со средой не тяни.
Между вторником и средой уместился еще один вечер, который я отношу к лучшим на практике: вечер наземного обслуживания. Техслужба гоняла регламент по дальней линейке, и я, пользуясь номенклатурным допуском Мазура, отработал с ними полный цикл по своему борту: смазка узлов шасси, протяжка крепежа по перечню, замена фильтра гидравлики. Фильтр, кстати, оказался с сюрпризом: посадочное место под него за сорок лет разработалось, и штатный фильтр в нем сидел с микролюфтом, о котором ведомость молчала, а Мазур знал. «Ставим на герметик, полоборота после упора, и никому не рассказываем», прокомментировал он операцию, и я занес в тетрадь еще одну единицу знания, которой нет в документации и которая держит на крыле половину старого парка Империи: полоборота после упора. Целина, подумал я, у вас тут своя Целина, только с ведомостями.
Про смену пять надо сказать отдельно, потому что я в ней жил и дальше жить собирался. Двадцать человек, из них я знал по кампусу троих, остальных узнавал по работе. Уланов, мой сосед по списку, оказался парнем с верфей, молчаливым и точным, мы с ним сработались за два дня на уровне жестов. Чиж, второй сосед, наоборот, говорил за троих, но руки от этого работали не хуже: бывает и такая компоновка. Остальные подобрались в том же духе, и к середине первой недели я сформулировал наблюдение, которое потом подтверждалось всю практику: смена пять была собрана не по алфавиту. В ней не было ни одного человека, который держал бы инструмент, как посторонний предмет. По какому признаку Брасс отбирал двадцать фамилий из ста двадцати, он не докладывал, но признак я, кажется, знал: он читал руки. Как я читаю швы.
Со средой я не тянул. В среду был второй допуск, кабина и рулежки, и вот тут хроника обязана сбавить темп, потому что в среду я впервые сел в машину, которую до этого знал наизусть заочно, как знают по переписке человека, с которым не встречались.
Кабина У-11 приняла меня, как принимает старая спецовка: не по размеру, а по опыту. Кресло, регулируемое в четырех положениях из шести, потому что два давно заклинили, встало под меня третьим. Ручка легла в ладонь той самой сорокалетней потертостью, и ладонь села в нее, как я и предполагал со стремянки, без зазора. Приборная доска вблизи оказалась двуязычной: имперские врезки поверх конкордатских посадочных мест, и у трех старых шкал, оставленных на местах, деления были протерты до металла на рабочих диапазонах. По протертостям я, не включая ничего, знал теперь рабочие режимы этой машины лучше, чем по паспорту: паспорт писал завод, а протертости писали сорок шесть лет чужих глаз.
Запуск. Вот момент, который я ждал шесть недель, с той ночи, когда Мири открыла перечень бортов.
Старик просыпался, как просыпается старик: по частям и с комментариями. Вспомогательная силовая застучала, прокашлялась, вышла на обороты, и по корпусу пошла первая вибрация, мелкая, зернистая. Я держал ладонь на ручке и слушал. Гидравлика набрала давление с легким подвыванием на пике, знакомым по документации: уплотнение главного насоса, ресурс на исходе, в норме, но поет. Основной двигатель схватился со второй попытки, первая ушла в холостой чих, и Мазур с земли показал мне жестом: нормально, он всегда так. И когда все системы вышли на режим и вибрация улеглась в рабочий фон, я почувствовал ладонью то, ради чего, как выяснилось этой же секундой, я шесть недель зубрил схемы.
Машина сказала «здравствуй».
Не голосом, я не сумасшедший и в кабинах мне голоса не мерещатся. Ладонью. Через ручку шел рабочий фон, и в этом фоне были все ее сорок шесть лет: зернистость старой силовой, подвывание насоса, легкая несимметрия тяги, о которой документация знала цифрой, а ладонь теперь знала на ощупь. Тренажер, даже мой самодельный, перебитый под ее профиль, давал картинку этого фона. Машина давала сам фон. Разница была, как между фотографией человека и рукопожатием.
Я чуть шевельнул ручку, в пределах люфта, не трогая рулей. Машина ответила люфтом: свободным ходом в четверть градуса, мягким, разработанным. Это был наш первый разговор, и состоял он из одного обмена: я здесь. И я здесь.