Страница 40 из 88
Я вошёл в зал, неся в руках внушительную стопку надушенных карточек и писем, принесённых управляющим.
— В этом году поздравлений вдвое больше, чем в прошлом, — ухмыльнулся я, сваливая это бумажное великолепие на стол перед Элли. — И половина из них — от сыновей самых знатных домов столицы. Намерения прозрачны как горный хрусталь: просят твоей руки. Не хочешь ли просмотреть своих обожателей, сестрёнка?
Элли даже бровью не повела. С совершенно невозмутимым видом она добавила две щедрые ложки жгучего перечного порошка в свою чашу с вином. От одного запаха у меня зачесалось в носу, а она лишь равнодушно бросила: — Мне не интересно.
Отец, восседавший во главе стола, отставил кубок и заговорил тем самым тоном, которым обычно уговаривал строптивых жеребцов: — Дочь моя, для знатной леди вполне естественно обсуждать замужество, когда она входит в пору расцвета. Будь умницей, взгляни хоть на пару имён.
Я не удержался и подлил масла в огонь, подмигнув отцу: — Пап, а может, у нашей младшей уже есть кто-то на примете? Кто-то, чей герб ей милее прочих?
Элара вдруг улыбнулась. В её глазах, обычно спокойных, заплясали искры от камина, и в этот момент она показалась мне подозрительно похожей на лисицу.
— Отец, матушка, — пропела она своим самым нежным голосом. — «Пока старший брат не женат, как может младшая сестра идти под венец первой?». Разве это не нарушит порядок в доме? Лучше дождёмся, пока Юлиан женится на дочери почтенного семейства Смалиусов, а уж потом обсудим мои дела.
У меня кусок мяса застрял в горле. Коварная девчонка!
— Моя дочь говорит мудро, — отец мгновенно переменился в лице. Его взгляд, тяжёлый и грозный, как у тигра перед прыжком, переместился на меня. Весёлость как ветром сдуло.
— Мы нанесём визит в дом Смалиусов сразу после праздников, — отчеканил отец. — Пора покончить с твоим холостячеством и устроить этот брак как можно скорее.
В одну секунду я превратился в побитый морозом баклажан. Весь мой боевой задор испарился под суровым взором отца. Я лишь бросил на сестрёнку взгляд, полный незаслуженной обиды, и тихо сполз на своём стуле, стараясь стать невидимым.
Валерия, сидевшая напротив, откровенно наслаждалась моим позором. Она ехидно оскалилась и показала Элли большой палец. Женская солидарность в этом доме — страшная сила.
* * *
Элара Валериус
Пока домочадцы азартно обсуждали грядущую женитьбу Юлиана на девице из рода Смалиусов, я незаметно выскользнула из залы. Душный аромат праздничных яств и хмельные тосты кружили голову. Ночь была морозной, и вино тусу, которое я пила в избытке, отозвалось жарким румянцем на моих щеках.
Я медленно шла по крытой галерее, вдыхая колючий зимний воздух. Ледяной ветер, несущий крошку снега, приятно остужал разгорячённую кожу. Не знаю, как далеко я ушла от праздничного шума, но огни становились всё реже, а иссиня-чёрные сугробы на карнизах отбрасывали причудливые разноцветные тени в свете редких фонарей.
Внезапно до меня донёсся приглушённый звук — кто-то мерно скреб метлой по камню. Я остановилась. В тусклом мареве впереди виднелась высокая, тонкая фигура. Одинокий силуэт усердно расчищал задний двор от свежевыпавшего снега.
В канун Ледяного Солнцестояния все слуги, разодетые в новые ливреи, толпились в парадном дворе, ожидая полуночи и праздничных монет. Задворки поместья должны были пустовать. Кроме этого странного дворника.
Сердце кольнуло необъяснимой жалостью. Поправив на поясе кошель с серебром, я шепнула Марте, державшей фонарь: — Надо же, какая усердность в разгар праздника. Позови его, я хочу вознаградить беднягу.
— Эй, ты там! С метлой! — звонко крикнула Марта, поднимая фонарь повыше. — Госпожа зовёт тебя!
Фигура замерла и медленно обернулась. Время словно замедлилось, как в тех затяжных сценах из театральных постановок, когда герой узнаёт свою судьбу. Моё сердце пропустило удар. Имя «Каллум Рейн» едва не сорвалось с моих губ.
Вовремя вспомнив, что нынешняя Элара не должна знать его настоящего имени, я заставила себя проглотить его.
— Твои раны уже зажили? — спросила я, стараясь придать голосу лишь вежливое любопытство. — Что ты здесь делаешь в такой час?
Я обернулась к Марте с подозрением: — Его кто-то заставляет работать? Кто-то из прислуги издевается над ним?
Марта в замешательстве покачала головой.
— Я сам так решил, — негромко ответил Каллум. Он стоял прямо, облачённый в тёмно-синее одеяние стражника. В его руках обычная метла выглядела как смертоносный клинок, способный решать участь империй. Он опустил глаза, но в его позе не было и тени робости. — Снег делает камни скользкими. Я побоялся, что госпожа может упасть.
Я посмотрела под ноги. Эта дорожка, вымощенная синим камнем, действительно вела прямиком к моим покоям. Покрытая тонкой коркой льда, она превращалась в настоящую ловушку для изящных туфелек. Я замолчала, глядя на расчищенный путь, и в груди поднялось странное, щемящее чувство.
Каллум, видимо, неверно истолковал моё молчание. Он прислонил метлу к стене и медленно подошёл ближе. Тёплый свет шёлковых фонарей на галерее осветил его лицо — юное, пугающе красивое и совершенно непроницаемое. На глазах у изумлённой Марты он принял позу слуги: опустился на одно колено и переплел пальцы ладонями вверх, создавая живую ступеньку поверх мёрзлых камней.
— Что ты творишь? — выдохнула я.
Каллум поднял голову. В его антрацитовых глазах отражалось моё ярко-красное праздничное платье.
— Камни скользкие. Пожалуйста, госпожа, ступайте по моим ладоням.
Он произнёс это так спокойно, будто предлагать себя в качестве подставки для ног было его естественным предназначением. В его взгляде не было ни капли стыда — лишь ледяная готовность подчиняться.
Меня захлестнула волна негодования.
— Кажется, я ясно дала понять: не смей приносить в мой дом рабские повадки из Обители Желаний, — я нахмурилась, чувствуя, как хмель окончательно выветривается.
Каллум вздрогнул, заметив мой гнев. Его пальцы, прижатые к ледяному камню, едва заметно дрогнули — костяшки уже давно покраснели от холода. Склонив голову в поклоне, он выглядел таким неприкаянным и жалким, что я невольно вздохнула. Кажется, перевоспитание будущего тирана шло со скрипом.
— Хватит. Встань. И больше никогда так не делай, — я смягчила тон.