Страница 39 из 88
В дешёвых перьях ценится лишь блеск лака, в лазуритовых — глубина камня и мастерство резчика. Судя по золотистым искрам пирита, мерцающим в синеве, и тончайшему узору облаков, обвивающему рукоять, над этим предметом не один месяц трудился великий мастер нашей империи. Такая вещь стоила целого состояния — пары приличных деревень вместе с жителями.
— Брат Адриан, это слишком ценный дар, — я инстинктивно попыталась закрыть коробочку, чувствуя, как её тяжесть жжёт ладони. — Я не могу это принять. Это всё равно что подарить боевой корабль человеку, который просто любит пускать бумажные лодочки.
Адриан замер, глядя на меня с той самой невыносимой мягкостью, которая в прошлой жизни казалась мне единственным светом в непроглядной тьме.
— Я приобрёл его совершенно случайно, — его голос был тихим, обволакивающим, как дорогое вино. — Вспомнив о твоём редком таланте к живописи и каллиграфии, я позволил себе дерзость купить его. Если тебе не нравится этот камень, Элли, значит, я поступил в высшей степени неподобающе.
Он всегда виртуозно умел так ставить вопрос, что любой дальнейший отказ выглядел бы уже не скромностью, а осознанной грубостью. Я тихо вздохнула, признавая поражение, и приняла футляр обеими руками.
— Было бы верхом невежливости отказываться во второй раз. Спасибо, брат Адриан. Я буду хранить его.. как зеницу ока.
— Я искренне рад, что тебе по душе, — он смотрел в мои глаза так пристально, что я заметила, как кончики его ушей предательски покраснели, контрастируя с белоснежным воротником.
Но в самой глубине его взгляда, за этой завесой нежности, промелькнула едва уловимая тень меланхолии. Он чувствовал это — я знала наверняка. Девушка перед ним всё ещё была близкой, ласковой и искренней, но в моём взгляде больше не было того слепого, удушающего обожания, что раньше. Мои щёки не пылали румянцем при каждом его вдохе, а сердце не пускалось вскач, пытаясь выпрыгнуть из груди. Три месяца разлуки? Нет, для меня прошли долгие годы бесконечной боли и разочарований. Я повзрослела, стала спокойнее, холоднее.. и бесконечно дальше от него, чем когда-либо.
Позже, когда мы с Валерией остались вдвоём в нашей комнате, пропитанной ароматом сандала, сестра тоже не упустила случая подметить неладное. Она стянула с головы высокий хвост, с резким металлическим лязгом отстегнула меч и почти с облегчением бросила его на массивный дубовый стол.
— Элли, Адриан тебя чем-то обидел? Наступил на любимую мозоль или забыл поздравить с Днем цветения? — спросила она, испытующе и лукаво глядя на меня снизу вверх.
— С чего ты вообще это взяла? — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально естественно, хотя внутри всё сжалось.
Валерия звонко рассмеялась, по-мужски широко усаживаясь в глубокое кресло.
— Да брось! Ты же раньше всегда за ним преданным хвостиком бегала, заглядывала в рот каждому его слову, ловила каждый вздох. А сегодня? Тихая, величественная, как императрица на покое. Перекинулись парой дежурных фраз и разошлись, будто старые знакомые, которым не о чем молчать.
— Неужели? — я искренне удивилась, глядя на свое отражение. — Я правда раньше вела себя так.. карикатурно?
— О, это твоё «трепетное восхищение» и безграничную преданность увидел бы даже слепец в темную ночь! — Валерия продолжала безжалостно подшучивать надо мной.
Я попыталась воскресить в памяти тот светлый образ Адриана, в которого была безоглядно влюблена в прошлой жизни, но воспоминания подёрнулись густым серым туманом. Перед глазами навязчиво стояло другое: та страшная, пропахшая страхом ночь, когда меня, словно бессловесную вещь, заставили наносить макияж перед отправкой в логово Безумного Регента. И только Адриан тогда отчаянно примчался на помощь. Он всю ночь простоял на коленях под ледяным, проливным дождём у ворот поместья Каллума Рейна, униженно умоляя пощадить меня.
А потом, после того злополучного банкета у барона Торна, он взял всю вину на себя и заживо гнил в сырой тюрьме, где ему методично ломали пальцы — те самые пальцы, что так искусно и легко держали кисть. Я навсегда останусь его неоплатной должницей.
Видя его сейчас — целого, пышущего здоровьем, тёплого и живого, — я чувствовала огромную, чистую радость. Словно тяжелая плита вины и сожалений, терзавшая мою душу, мгновенно рассыпалась в прах. Но любви.. той жадной, юной любви больше не было.
Это чувство можно было сравнить с едой. Мой взгляд упал на блюдце с молотым жгучим перцем и чайные сладости, стоявшие на столе для вечернего приема. «Знаешь, Валерия, — подумала я с налётом горького, взрослого юмора, — это как если бы ты всю жизнь ела только пресный мясной бульон и считала его верхом гастрономического блаженства. Но стоит один-единственный раз попробовать обжигающий, сводящий с ума вкус жгучего перца, и ты больше никогда в жизни не сможешь наслаждаться прежней, безопасной преснотой».
Каллум Рейн был моим «перцем» — смертельно опасным, ядовитым, причиняющим невыносимую боль, но начисто выжигающим вкус ко всему остальному миру. Адриан Август теперь был для меня просто.. дорогим братом. Уютным пледом, который больше не греет в настоящий мороз.
— О чём ты так глубоко задумалась, что даже дышать забыла? — Валерия наклонилась ко мне, бесцеремонно возвращая в суровую реальность.
Я моргнула, аккуратно положила драгоценное лазуритовое перо на резную костяную подставку и лукаво, почти как прежде, улыбнулась сестре: — Я вот думаю.. когда это наш идеальный брат Адриан успел в твоих мечтах стать моим официальным зятем?
— Ты точно напросишься на хорошую трёпку! — Валерия шутливо ущипнула меня за щёку и возмущенно фыркнула. — В его сердце и глазах только ты одна, Элли. Это уже диагноз! Мне он даром не нужен со всеми его стихами! Забирай его себе, забирай, пока он не зачах от тоски!
* * *
Юлиан Валериус
Этот год выдался нещадно холодным. Под конец года столицу завалило снегом так, что патрули с трудом пробирались по улицам, а иней на доспехах не таял даже у костров.
В канун Ледяного Солнцестояния наше поместье сияло так ярко, что могло поспорить с дневным светом. Тёплое сияние сотен фонарей падало на заснеженный двор, превращая наше родовое гнездо в оживлённый островок тепла посреди застывшей Империи Остерия. Традиции требовали своего: сначала долгое поклонение духам предков в холодном святилище, а затем — бессонная ночь за столом и распитие пряного вина тусу.