Страница 38 из 88
Глава 12
Адриан Август
В тот год я ещё не растерял юношеской мягкости. Окружающие находили меня учтивым и сдержанным, типичным сыном своего отца — великого Канцлера.
Я отдал дань уважения генералу Валериусу у подножия парадной лестницы и завязал непринуждённую беседу со своим давним другом Юлианом. Однако, признаюсь, мой взгляд то и дело, совершенно неосознанно, ускользал в сторону галереи. Я искал её. Искал тот изящный, пленительный силуэт, который занимал все мои мысли.
— На что ты там уставился? — Юлиан проследил за моим взглядом. Прежде чем я успел ответить, он по-хозяйски закинул руку мне на плечо и шутливо встряхнул. В его глазах плясали озорные огоньки: — Слушай, ты ведь вроде как обещан моей старшей сестре. Почему же твои глаза видят только Элару? Ты, паршивец, никак решил заглянуть в чужую тарелку, пока ешь из своей?
— Юлиан! — раздался резкий окрик. Валерия терпеть не могла шуток на эту тему. Вспыхнув от гнева, она с силой ударила ладонью по каменному столу и холодно процедила: — Хватит нести чепуху. Кто это ещё здесь обручён с этим книжным червём?
У меня был покладистый нрав, поэтому я лишь улыбнулся и, мягко высвободившись из хватки Юлиана, покачал головой. Мои пальцы невольно коснулись шёлка рукава, где был спрятан подарок.
— Элара, — негромко позвал я.
Элара, разливавшая в этот момент чай, обернулась. Её лицо тут же озарилось той самой улыбкой, от которой у меня теплело на душе. Она приветливо кивнула: — Брат Адриан.
— Элара, мы можем поговорить? — в моем голосе, должно быть, промелькнула вся та нежность, которую я так старательно сдерживал. Я приглашающим жестом указал в сторону сада.
В доме Валериусов царили вольные нравы; здесь не жаловали те удушающие правила этикета, что сковывали другие знатные семьи Остерии. Элара уверенно кивнула и последовала за мной под своды лунных врат.
— Это тебе, — я достал из рукава продолговатый, изысканно украшенный футляр и торжественно протянул ей.
* * *
Леди Серафина Валериус
Я замерла у окна, и серебряная ложечка в моих пальцах перестала мелодично позвякивать о край фарфорового чайника. Аромат дорогого чая наполнял комнату, но я его не чувствовала. Мой взгляд был прикован к паре у лунных врат в саду.
Там, в бледном золоте зимнего солнца, стояла моя Элли. Она казалась такой хрупкой рядом с Адрианом Августом, точно первый подснежник, пробившийся сквозь ледяную корку. Адриан склонился к ней с той особенной, тихой бережностью, которая всегда выдаёт мужчину сильнее любых клятв.
Дамиан, мой прямолинейный и порывистый муж, шумно подул на чаинки в своём кубке и, проследив за моим взглядом, добродушно усмехнулся.
— Семья Августов — столпы гражданской власти, а наша семья Валериусов — щит Империи на поле брани, — пробасил он, и в его голосе зазвучала гордость. — Наши роды дружат поколениями, Серафина. Вполне естественно, что дети тянутся друг к другу. Пусть играют, пусть привыкают. У них добрые, близкие отношения.
Я обернулась и бросила на него укоризненный взгляд. Ох уж эти мужчины! Они видят перемещения полков и линии фронта, но совершенно слепы к тонким нитям, из которых плетутся женские судьбы.
— Оно-то так, мой дорогой генерал, — мягко начала я, стараясь унять тревожное биение сердца. — Но дети выросли. Посмотри на них: это уже не те невинные игры в песочнице, когда они пачкали одежду и делили сладости. Ты ведь не забыл? Много лет назад старый Канцлер дал нам устное обещание скрепить наши дома брачным союзом.
Я подошла к мужу и коснулась его плеча, ища поддержки.
— Тогда ещё никто не знал, сколько у нас будет детей. Элли в те поры даже в планах не было. Все в Остерхольде — и мы, и Августы — молчаливо решили, что Адриан предначертан Валерии. Она старшая, она была первой.. Но ты посмотри на них сейчас!
Мой голос дрогнул. Я одинаково сильно люблю обеих своих девочек, но они такие разные. Валерия — огонь и сталь, она рождена для меча и открытого неба. А Элара.. моя маленькая Элли после той странной болезни стала другой. В её глазах появилось что-то глубокое, затаённое, какая-то тихая печаль, которую я, как мать, чувствую кожей.
— Я боюсь, — прошептала я, — что если Элли и молодой господин Август станут слишком близки, это обернётся бедой. Обиды между сёстрами — самые горькие. Я не хочу, чтобы одна из моих дочерей чувствовала себя обделённой или виноватой в счастье другой.
Мой муж отставил чашку и накрыл мою ладонь своей широкой, мозолистой рукой. Его прикосновение всегда действовало на меня успокаивающе.
— Ты слишком много тревожишься, душа моя, — ласково произнёс он. — Обе дочери — зеницы моего ока. Семье Августов несказанно повезёт, если они введут в свой дом любую из них. Валерия — гордость нашего рода, Элара — его душа. Если дети полюбят друг друга по-настоящему, если это будет взаимно и честно.. разве не этого мы хотим для них? Чины и обещания — прах по сравнению с живым чувством.
Я тяжело вздохнула, глядя, как Адриан протягивает Элли изящный футляр.
— Твоя правда, — согласилась я, хотя тревога не ушла окончательно. — Я давно заметила, что Валерия не питает к Адриану нежных чувств. Для неё он скорее добрый брат, чем будущий муж. Её сердце стремится к походам и славе, а не к тихим беседам в саду. Но если Элли он действительно по сердцу.. Если эта детская привязанность переросла во что-то большее..
Я замолчала, обдумывая, как начать этот непростой разговор с дочерью.
— Хорошо. Я позже расспрошу Элли, что она чувствует на самом деле. Девичье сердце — хрупкий ларец, нужно подбирать ключи осторожно. А ты, муж мой, — я взглянула ему прямо в глаза, — постарайся при следующей встрече со старым лисом-Канцлером прощупать почву. Мне нужно знать, что на уме у Августов. Нельзя допустить, чтобы репутация моих девочек пострадала из-за старой недомолвки.
Муж серьёзно кивнул в знак согласия. Я снова отвернулась к окну. Снег на ветках искрился, а тени у лунных врат становились всё длиннее. Ох, Элли.. знала бы ты, как сильно я хочу уберечь тебя от всех невзгод этого мира.
* * *
Элара Валериус
Под сводами лунных врат солнце рисовало на земле длинные, ленивые тени, похожие на пальцы великана, пытающегося удержать ускользающий день. Я осторожно открыла поднесённый футляр, обитый тяжелым вишневым шелком. Внутри, на подушке из чёрного бархата, покоилось изящное перо для каллиграфии, выточенное из чернильно-синего лазурита с наконечником из тончайшей шерсти редкого фиолетового горностая.