Страница 27 из 88
Через два часа снег окончательно стих, оставив город под тяжёлым белым одеялом. Я вышла из горячей купальни, кутаясь в домашний плащ и сжимая в руках фарфоровую грелку, но внутренний холод всё равно пробирал до самых костей. Я то и дело возвращалась мыслями к Каллуму, оставленному позади в темноте. Вдруг его раны вскрылись от напряжения, и он упал где-то в глухом переулке, превратившись в ледяную статую?
«Это были бы исключительно его личные проблемы! В конце концов, я не приют для бездомных психопатов!» — зло подумала я, раздражённо ворочаясь в постели. Я проявила к нему всё милосердие, на которое была способна леди моего круга. Даже больше.
Снаружи снова завыл коварный северный ветер, старые оконные рамы жалобно задребезжали, а из глубины двора донёсся какой-то неясный шум и приглушённые голоса. Я потёрла виски, чувствуя, как начинает зарождаться головная боль, и громко спросила горничную, дежурившую в соседней комнате.
— Марта, что там за суета во дворе в такой час?
Марта вошла в спальню с заспанными глазами, неся дрожащую свечу.
— Простите, госпожа, к боковым дверям прибился какой-то бродяга. Упрямый, как чёрт. Гвардейцы пытаются прогнать его подальше от поместья, но он сидит как вкопанный.
Бродяга? Подождите.. сердце предательски пропустило удар.
Смутная, пугающая догадка прошила сознание, как разряд молнии. В мгновение ока я соскочила с кровати, набросила тёплый плащ прямо поверх ночной сорочки и тихо, но решительно бросила служанке: — Посвети мне. Я выйду на минуту. Это.. распоряжение по безопасности.
На улице было люто, невыносимо холодно. Воздух казался наэлектризованным льдом. Марта семенила за мной, испуганно причитая: «Госпожа, там же скользко, помедленнее, вы простудитесь!». Я жестом велела страже открыть боковую дверь.
Едва переступив порог, я замерла, и дыхание комом застряло в горле. На обледенелых каменных ступенях, полузасыпанный свежим снегом, лежал тот самый зонт с алыми цветами — яркий, неуместный, как вызов самой смерти. А рядом, свернувшись калачиком в тени каменного угла, сидел Каллум. Его длинные ресницы полностью покрылись инеем, а бледная, почти прозрачная кожа в лунном свете сливалась с окружающим снегом. Он не двигался и, казалось, не подавал признаков жизни.
— Госпожа, его никак не добудиться, — замялся стражник, пряча лицо в воротник. — Наверное, всё-таки замёрз насмерть, пока шёл. Какая дурная примета для дома Валериус..
Я подняла руку, резким жестом обрывая его причитания. Кто угодно в этой империи мог умереть от холода, но только не Каллум Рейн. Ведь четыре года спустя этот человек, восстав из пепла, станет кровавым кошмаром всего Остерхольда. Судьба не так милосердна, чтобы отпустить его так просто.
Я медленно присела рядом с ним на корточки, не заботясь о подоле дорогого плаща. Чёрные волосы Каллума, мокрые от стаявшего снега, рассыпались по плечам. Я осторожно протянула руку, чтобы проверить его дыхание или пульс. Но стоило моему пальцу лишь на долю секунды коснуться кончика его породистого, ледяного носа, как он резко, почти пугающе открыл глаза. Тёмный, бездонный взгляд упал на меня, и в нём на мгновение вспыхнуло неподдельное изумление, смешанное с лихорадочным блеском. Слабый, едва живой, но всё ещё цепляющийся за этот мир зубами.
В этот самый момент из-под его плаща, из самых недр его прижатых к груди рук, высунулось нечто крошечное, пушистое и, отчаянно дрожа, издало надрывное, слабое «мяу». Я проследила за его взглядом: Каллум, сам находясь на пороге смерти, мертвой хваткой прижимал к груди грязного, раненого котёнка, согревая его остатками своего угасающего тепла..
Мои чувства смешались в какой-то безумный коктейль из ужаса и необъяснимой нежности. Мысли против воли унеслись в ту, мою прошлую, кошмарную жизнь. Я вспомнила один эпизод: у Каллума был огромный, преданный волкодав, которого он всегда брал на охоту. Однажды пёс сильно пострадал в схватке со зверем и лежал у ног хозяина, едва дыша. Каллум подошёл и почти нежно погладил его по окровавленной голове. И когда я, наивная, подумала, что он прикажет лучшим лекарям спасти любимца, в тишине раздался сухой, тошнотворный хруст. Он хладнокровно, одним движением сломал псу шею.
— Ваше Высочество, вы же любили его больше всех.. как вы могли поступить так жестоко? — спросила я тогда, дрожа от рыданий.
— Он бы всё равно не выжил, — лениво, почти скучающе ответил он, вытирая тонкие пальцы шелковым платком. — Продлевать его никчёмную жизнь — значит лишь продлевать его страдания. Я оказал ему высшую милость.
Я всегда считала его законченным чудовищем, не знающим жалости и сострадания. Сама будучи слабой и болезненной в той жизни, я часто содрогалась от мысли: почему он не убьёт и меня так же легко, как ту собаку? Этот вопрос оставался без ответа до самой моей смерти под его холодным взором.
И вот теперь, в этой реальности, я видела невозможное. Безумец, убивший верного пса ради «милосердия», сейчас, сам умирая от холода, отчаянно спасал какого-то бродячего кота. Мир окончательно сошёл с ума, или я чего-то не понимаю в этой демонической натуре.
Я прикусила губу до боли и тихо спросила, освещённая золотистым, дрожащим светом фонаря.
— Ты.. ты не смог догнать карету и чуть не погиб только из-за этого крошечного котёнка?
Каллум медленно опустил глаза, молча подтверждая мою нелепую догадку. Его пальцы, синие от холода, лишь крепче сжали пушистый комок. Я долго молчала, слушая только завывание ветра. Сделала два шага назад, к теплу дома, но остановилась. Не оборачиваясь, чувствуя на себе его обжигающий взгляд, я холодно приказала гвардейцу: — Занесите этого.. человека внутрь. Живо. В боковую комнату для слуг. И найдите лекаря, если не хотите, чтобы у нас на пороге завтра лежал труп с котом.
С того ракурса, где я стояла, я не могла видеть, как бледные, растрескавшиеся губы Каллума тронула едва заметная, торжествующая и пугающая улыбка. Кажется, он всё-таки поймал свою «крупную рыбу» на наживку из жалости. А котёнок.. что ж, котёнок был просто приятным дополнением к его триумфу.