Страница 21 из 88
Я приказал кучеру свернуть к моему тайному поместью. Это мрачное, уединённое место было моим маленьким раем, скрытым от бдительных глаз Алой Канцелярии. Здесь я держал своих лучших бойцов и наложниц, которых покупал по всей Остерии. Здесь я был богом.
Когда карета остановилась, я надсадно, с трудом вытащил своё тучное тело наружу. Проклятая одышка.. Живот, привыкший к бесконечным пирам, мешал двигаться, но мысль о мягкой постели и податливом теле моей любимицы грела лучше всякого меха. Я привычно опустил сапог на спину слуги, стоявшего на коленях в снегу — живая подставка куда надёжнее камня. В жирной руке я лениво перекатывал резные костяные шары, их противный щелчок успокаивал мои расшатанные вином нервы.
— Бездельники, — прохрипел я, едва не поскользнувшись на свежем снегу. — Весь двор завалило!
Я уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы сорваться на визгливый крик, как вдруг замер. Из главного зала доносились тонкие, нежные звуки лютни. Моя «птичка» запела. Её кожа цвета слоновой кости и тело, мягкое, как тёплый воск, уже манили меня.
На моём лице расплылась похотливая ухмылка. Отогнав стражу коротким жестом, я толкнул массивную дверь, предвкушая удовольствие: — Красавица, неужто ты так истосковалась по своему господину, что начала концерт без..
Хлюп.
Мой дорогой сапог погрузился во что-то густое и тошнотворно липкое. Улыбка мгновенно превратилась в уродливую маску. Я медленно опустил взгляд, и моё сердце, едва не остановилось.
Кровь. Повсюду была свежая, дымящаяся на морозе кровь. Она заливала ковры, стекала по стенам, словно сок из раздавленного граната.
Мои элитные охранники, за которых я отвалил целое состояние, валялись на полу, как кучи окровавленного тряпья. А в центре этого кошмара, на коленях, сидела моя наложница. Её лицо было белее снега, а глаза.. в них застыл такой парализующий ужас, что она даже не могла кричать.
К её нежному горлу был приставлен клинок. Острый, как бритва.
А в моём кресле.. в моём любимом кресле, по-хозяйски закинув ногу на ногу, сидел этот щенок.
Каллум подпирал голову рукой, словно скучающий зритель в театре. Он чуть надавил на сталь, и на шее моей наложницы выступила рубиновая капля. Его взгляд — холодный, бездонный, лишённый всего человеческого — медленно переместился на меня.
— Продолжай играть, — тихо, почти ласково произнёс он. — Не сбивайся с ритма.
С прерывистым, захлёбывающимся всхлипом музыка возобновилась. Это был звук самой смерти.
— Сегодня поистине чудесная погода для камерной музыки, не находишь? — голос Каллума был подобен шелесту ледяного ветра.
Я почувствовал, как трезвею. Зубы застучали так громко, что едва не заглушили лютню. В каждом его движении проступала такая запредельная жестокость, такое стальное самообладание, что у меня подкосились колени.
— Не так ли, мой дорогой брат? — он тонко искривил губы в улыбке.
— Ты.. — выдохнул я. Мой животный страх внезапно сменился ядовитой злобой. Этот недоносок, этот сорняк с Арены, ворвался в мой дом? Один?! — Я хотел, чтобы ты сдох в канаве, но ты оказался живучим навозом.
Я оскалился, лихорадочно сжимая костяные шары. Да, он убил слуг, но на шум уже стягивались мои лучшие бойцы-рабы. Их было десять — против одного израненного мальчишки.
— Ты сбежал из клетки, но сам пришёл в мой капкан! — закричал я, чувствуя прилив фальшивой храбрости. — В ад — так в ад! Я лично оплачу твою переправу, выродок!
Я взмахнул рукой, и кольцо вооружённых убийц сомкнулось вокруг него. В этот миг струна лютни лопнула с резким, как выстрел, звоном. Ветер с воем ворвался в зал, взметнув окровавленные шторы, и тяжёлые ворота поместья с грохотом захлопнулись за моей спиной.
Мир исчез. Остались только мы, этот безумный скрип лопнувшей струны и ледяной взгляд Каллума, который смотрел на меня так, словно я уже был мертвецом.
* * *
Элара Валериус
В Храме Милосердия царила иная, величественная атмосфера, пронизанная густым ароматом мирры, ладана и векового покоя. Здесь не было места мирской суете — лишь высокие своды, уходящие в бесконечную тьму, и эхо шагов по ледяному мрамору. Вместо монотонного бормотания, воздух наполняли низкие, вибрирующие голоса верховных жрецов в тяжелых парчовых мантиях. Они распевали древние гимны на забытом языке Первородных богов — мелодия то взмывала к витражным окнам, где застыли лики Хранителей Света, то обрушивалась вниз, заставляя само сердце биться в такт этому священному ритму.
Тысячи масляных светильников, расставленных на многоярусных бронзовых алтарях, горели так ярко и чисто, словно само звёздное небо решило спуститься на грешную землю, чтобы согреть её своим мистическим сиянием. Каждый фитиль символизировал чью-то надежду, и в этом море огня я чувствовала себя крошечной песчинкой, зажатой между жерновами судьбы. Казалось, если закрыть глаза и искренне воззвать к Небожителям, они протянут свои незримые длани прямо сквозь облака. «Главное — не забыть уточнить в молитве, что Каллума Рейна нужно держать от нашего дома на расстоянии хорошего пушечного выстрела», — меланхолично подумала я, глядя на танцующее пламя.
Юлиан, кряхтя и стараясь не поскользнуться на отполированных до блеска плитах, нес тяжёлые корзины с экзотическими плодами и кувшинами редкого храмового масла. Он помог мне выйти из кареты, придерживая за локоть, и весело подмигнул, явно пытаясь разогнать мою внезапную задумчивость.
— Помолись-ка сегодня хорошенько о своём замужестве, Элли. Пусть боги наконец сжалятся и пошлют тебе достойного мужа, который сможет терпеть твой нрав и не сбежит в первый же вечер к варварам на границу.
Он выдержал драматическую паузу, огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивают ли нас статуи, и, наклонившись, заговорщически прошептал мне прямо на ухо: — Желательно с какой-нибудь звучной фамилией.. например, Август. Говорят, Адриан очень хорош собой в этом сезоне, да и с головой у него всё в порядке, в отличие от некоторых наших знакомых.
Брат явно ожидал, что я покраснею до корней волос и начну возмущенно отбиваться, как это бывало обычно, но я лишь спокойно, почти мудро улыбнулась и мастерски ответила: — Лучше я потрачу все свои молитвы на просьбу о невесте для любимого брата. О благовоспитанной, кроткой и, главное, очень тихой леди, которая приберет тебя к рукам так, что у тебя не останется времени на глупые шутки.