Страница 73 из 81
Темнота начала отступать незаметно. Сначала противоположная обочина стала чуть светлее. Затем стволы сосен отделились друг от друга. Небо посерело. Потом над кронами появилась оранжевая полоса.
Зимин проснулся сам, словно почувствовал рассвет. Огляделся, кивнул нам, с силой потер ладонями лицо.
— Подъем! — тихо скомандовал сержант. — Надо проверить маскировку позиций.
Разведчики выбрались из ячеек, размяли затёкшие руки и ноги.
— Круглов, Седых! Остаетесь на месте! — распорядился Зимин. — Вовка, пошли. Глянем, как ребята замаскировались.
С первым светом обнаружилось то, чего ночью увидеть было невозможно.
Позиция Панкратова скрывалась за вывороченными корнями, но у края ячейки выделялась свежая земля.
— Матвей, присыпь хвоей! — посоветовал Зимин. — Только не ровной полосой.
Панкратов принёс несколько горстей старых иголок и разбросал поверх импровизированного бруствера.
— Ну, вот, теперь вообще ничего не видно, — порадовал разведчика сержант. — Дай–ка, я на твое место лягу, проверю сектор стрельбы.
Матвей посторонился, и Зимин лег за пулемёт.
— Зима, раздвоенную сосну справа видишь? — спросил я.
— Теперь вижу, — откликнулся сержант, поводив стволом по горизонтали. — Отчетливо. Матвей, эта сосна — граница твоего сектора. В случае боя старайся за нее врагов не выпускать — они в мертвую зону уйдут и смогут с фланга подобраться.
— Понял, командир, — кивнул Панкратов.
Он снова занял свою ячейку, а мы пошли проверять, как устроились автоматчики. Гаврилюк и Кулешов отрыли неглубокие окопчики в глубине леса, метрах в тридцати от обочины. Сектора стрельбы оттуда были не такими широкими, как у Матвея. Но ближе подходящих мест не нашлось.
Я отошёл к дороге и посмотрел на них. Кулешова вообще не было видно, но за деревьями и кустами белела повязка на голове Гаврилюка.
— Гриша, тебя видно! Бинт выдает! — огорошил я следопыта.
Гаврилюк не сразу сообразил, что я имею в виду — настолько привык к повязке, что перестал ее замечать. Потом все–таки понял, что представляет собой отличную мишень, достал из кармана штанов какой–то замызганный кусок ткани и замотал им голову.
— А так, Володь?
Я присмотрелся.
— Слева край бинта виден.
Гаврилюк подтянул ткань ниже.
— Теперь?
— Нормально.
Солнце показалось над лесом. Пользуясь тем, что вокруг по–прежнему было тихо, мы с сержантом еще раз обошли позиции и придирчиво их осмотрели с разных ракурсов. При свете стало ясно, что обе пулемётные точки расположены удачно. Они находились примерно в двадцати пяти — тридцати метрах от дороги. Седых держал поворот и участок перед ним. Панкратов перекрывал продолжение до самого изгиба.
— После начала стрельбы никто не перебегает. Каждый остаётся на месте. Никаких контратак! — довольно громко, чтобы его услышали все, сказал Зимин. — Сидим на жопе и расстреливаем врага с пистолетной дистанции. Отходить без команды запрещаю!
— Поняли, командир, — вразнобой ответили разведчики.
После проверки позиций мы с Климчуком занялись зарядами. Теперь, после рассвета, следы ночной работы стали заметны.
У первого заряда край дёрна образовал слишком ровную линию. У следующего заряда почва немного просела. Если не знать, что в земле лежит тротиловая шашка, вроде бы не особо и видно, но вдруг среди немцев найдется внимательный человек. Мы засыпали неровности хвоей и пошли дальше вдоль линии минной закладки. Изредка я приседал, чтобы приглядеться поближе. Каждый раз я думал: как на это будет смотреть Янкаускас, опытный диверсант. Обычный немецкий солдат, скорее всего, пройдет мимо. Но Янкаускас мог засечь несообразности.
У последнего из зарядов лежал небольшой ком свежей земли.
— Петя, убери!
— Придираешься, Володя.
— Для этого и пришёл.
— Правильно придираешься, — вздохнул Климчук и растёр комок между пальцами.
Я еще раз посмотрел на дорогу.
Заряды закопаны вдоль одной обочины. Они могли остановить грузовик, повредить колёса и днище, ранить солдат. Но осколков почти не будет. И большая часть взрывной волны уйдёт в землю.
Вот бы сюда несколько «монок».
Они бы встали между соснами идеально, под небольшим углом к дороге, с двойным перекрытием веерами поражающих элементов всей ширины проезда. Пехота не успела бы даже рассыпаться. Но до изобретения «МОН–50» оставались десятилетия. Я дал себе обещание поэкспериментировать с подходящими материалами в спокойной обстановке — сейчас, в силу ограниченности любых ресурсов, это было невозможно. Осталось только дожить до этой самой «спокойной обстановки».
Мы вернулись к Зимину.
— Маскировку зарядов проверили, — доложил я. — Кабель нигде не виден. Следы закладки убрали.
— А подрывная машинка? — уточнил сержант.
— Исправна, — ответил Климчук. — Кабель подключён, электровзрыватели в цепи.
— Подрыв только по моей команде! — строго напомнил Зимин. — Давайте, по местам!
Мы заняли ячейки.
Лес уже полностью проснулся. Птицы перекликались в кронах. Просёлок стал виден далеко в обе стороны.
Издалека снова донёсся низкий гул. В первый момент я решил, что это опять мимо пролетают на большой высоте самолеты. Но гул начал приближаться. Я приложил ухо к земле и сразу почувствовал мелкое сотрясение. Нет, это явно не самолеты.
Это были двигатели какой–то тяжелой техники. Сразу несколько. Может быть даже десяток. Причем звук шел не со стороны Клёнников, а со стороны шоссе Кобрин–Малорита.
Зимин поднял руку.
По всей линии окопчиков разведчики замерли, припав к прицелам.
Климчук положил ладонь на рукоятку трофейной «Glühzünder 37».
Из–за изгиба дороги показался угловатый серый нос бронетранспортера.