Выкуп

Глава 34. Пункт один

Лев держал лист обеими руками.

Ветер пытался загнуть угол, но бумага оставалась ровной. Как тогда. Как будто ровные поля могли сделать справедливым всё, что было напечатано между ними.

— «Пункт один. Кредитор принимает на себя обязательство погасить задолженность Виктора Орлова…»

— Дальше.

Его голос стал жёстче.

— «…в обмен на исключительное право определять место проживания, распорядок и условия личной доступности Милены Орловой сроком на девяносто календарных ночей».

Кто-то за моей спиной резко вдохнул.

Я слышала эти слова раньше. Читала их в кабинете, где пахло кожей и виски. Подписывала, считая, что выбор между отцом и собой — всё ещё выбор.

Сегодня они звучали мелко.

Не потому, что ничего не значили. Потому что больше не имели власти.

— Что вы хотите сказать перед тем, как он сгорит? — спросила я.

Лев опустил лист.

— Пункт один отменяется.

— Он уже недействителен.

— Не юридически. Здесь.

Он коснулся пальцами груди.

— Я слишком долго называл контролем то, что было страхом. Думал: если определить место, время, дверь, вы останетесь. Вы остались на девяносто ночей. А потом ушли за одну минуту.

Его короткие фразы падали между нами без защиты.

— Я должен был прийти за вами.

— Да.

— Не пришёл.

— Знаю.

— Потому что впервые не хотел отнимать ваш следующий шаг.

Я сжала коробок спичек.

— А если бы я не вернулась?

Мышца на его щеке дёрнулась.

— Ждал бы.

— Сколько?

— Не знаю.

— Год?

— Да.

— Десять?

Он не отвёл взгляда.

— Да.

За моей спиной была крыша, гости, отец, Вера. Но ответ предназначался только мне.

— Это нездорово, Лев.

— Я не обещал стать другим человеком за месяц.

— Тогда что вы обещаете?

Он протянул мне лист.

— Никогда больше не делать любовь условием сделки.

Я взяла бумагу. Наши пальцы встретились на краю, и он сразу отпустил.

— Этого мало.

— Знаю.

— Не решать за меня.

— Постараюсь.

— Неправильный ответ.

— Буду ошибаться, — сказал он. — Вы будете останавливать. Я буду слушать.

Честнее, чем «никогда».

Я перевернула страницу. Внизу стояли две подписи. Его — точная, почти прямая. Моя — с нажимом.

— А если я уйду?

— Дверь будет открыта.

— А вы?

— Попрошу остаться.

— Не прикажете?

— Нет.

— Даже если очень захотите?

Лев подошёл ближе. Между нами осталась ширина листа.

— Особенно тогда.

Я провела подушечкой пальца по своей подписи. Бумага шуршала — обычная целлюлоза, чернила, печать. Какая глупость, что она жила во мне дольше, чем была действительна.

— Пункт один отменяется, — сказала я.

Чаша ждала.

Я чиркнула спичкой. Серная головка вспыхнула, огонь лизнул дерево. Ветер наклонил пламя к моим пальцам.

Лев прикрыл его ладонью.

Не забрал. Только защитил.

Я поднесла спичку к нижнему углу страницы. Сначала появилась коричневая точка, потом тонкая светящаяся кромка. Огонь прошёл по строке с моей фамилией, съел слово «обязуется» и добрался до подписи.

Потом пламя лизнуло строку «личная доступность».

В груди свело так резко, что пришлось вдохнуть ртом. Девяносто ночей, утренние платья, закрытые двери — тело помнило их быстрее головы. Я держала лист, пока огонь не подобрался к пальцам.

— Отпускайте, — тихо сказал Лев, и я впервые услышала в этом слове не приказ.

Я разжала пальцы. Лист упал в чашу.

Лев положил сверху остальные страницы. Пламя разгорелось сразу, побежало по четырём экземплярам. Чёрные папки скручивались медленнее, пахло горячим клеем и бумагой.

Отец отвернулся.

Я подошла к нему.

— Смотри.

— Милена…

— Нет. Смотри со мной.

Он поднял глаза на огонь. Я встала рядом, положила ладонь ему на плечо. Не чтобы утешить. Чтобы мы оба увидели конец.

Когда прогорела последняя подпись, отец накрыл мою руку своей.

— Прости, — сказал он.

Без речи. Без «но».

Я не ответила сразу.

— Я не могу простить всё сегодня.

— Знаю.

— Но могу начать.

Его пальцы дрогнули.

Вера сунула мне в руку бокал. Я сделала глоток и поморщилась.

— Это вода.

— Ты хотела ясную голову.

— Сейчас передумала.

— Поздно. Аудит закрыт.

Нотариус принесла акт. Я прочла его дважды, исправила неверное сокращение в адресе и подписала. Поставила время: двадцать один час двенадцать минут.

— Теперь документов нет, — сказала она.

— Есть пепел, — ответил Лев.

На дне чаши лежали чёрные хлопья. Один поднялся ветром и перелетел через ограждение. Потом второй.

Я ожидала облегчения — громкого, почти физического. Вместо него пришла усталость. Я провела ладонью по груди: там, где только что сводило, стало пусто и легко дышать.

Гости по одному подходили, говорили что-то, обнимали. Я запомнила мало. Руку Веры у себя на спине. Отец устал и уехал раньше, попросив медбрата остановиться у чаши. Костя проводил их к лифту.

Через полчаса на крыше остались только мы с Львом.

Свечи погасли почти все. Город внизу шумел ровно, безразличный к нашим девяноста ночам.

Я сняла туфли и встала босыми ногами на тёплый камень.

— Где коробка? — спросила я.

Лев смотрел на мои ноги.

— Какая?

— Не притворяйтесь.

Он поднял взгляд.

— Вы устали.

— Да.

— Был Костин.

— Я заметила.

— Ваш отец.

— Тоже.

— Возможно, не лучший момент.

Я подошла и вынула маленькую коробку из его внутреннего кармана. Он мог остановить меня одним движением. Не остановил.

Чёрный матовый футляр лежал на моей ладони.

— Вы снова решаете, какой момент лучший.

— Милена.

— Если внутри серьги, будет неловко.

— Не серьги.

— Запонки?

— Нет.

— Тогда откройте.

Лев не взял коробку.

— Сначала одно.

— Что?

— Я никогда не предлагал этого раньше.

— Мне стало гораздо спокойнее.

Он опустился передо мной на одно колено.

Не театрально. Не медленно. Будто принял решение и теперь боялся только одного — что голос не сработает.

Я перестала улыбаться.

Лев открыл коробку.

Внутри было простое кольцо без камня.

— Милена Орлова, — сказал он, — выберете меня?