Выкуп

Глава 29. Огонь

— Я хочу сжечь контракт.

Лев произнёс это над моей кухонной раковиной, пока смывал с пальцев муку. Час назад он явился без водителя, без пиджака и без предупреждения. Принёс продукты в бумажном пакете и заявил, что после моего интервью мне положен ужин, который не приготовил ни один человек из его штата.

Ужин получился подозрительно похожим на обугленную пасту.

А предложение — совсем не похожим на предложение.

Я поставила бокал на стол.

— Какой именно экземпляр?

— Все.

— Их три.

— Четыре.

Я подняла глаза. Он вытер руки полотенцем, аккуратно сложил его вдвое и положил рядом с плитой. Даже поражение перед макаронами Лев Воробьёв принимал как заседание совета директоров.

— Четвёртый у кого?

— У меня.

— Значит, вы солгали, когда сказали, что отдали мне всё.

— Да.

Ни оправдания. Ни удобной версии. Только это короткое слово и его пальцы, замершие на краю столешницы.

В груди кольнуло старое. Не боль — память о ней. Так кожа помнит ожог после того, как всё зажило.

— Зачем сохранили?

— Потому что не умел отпустить.

Он сказал это, глядя не на меня, а на тёмное окно. В стекле отражалась моя маленькая кухня: две чашки, открытая бутылка вина, мужчина, который мог купить весь дом и всё равно выглядел здесь гостем.

— Контракт давно закрыт, — продолжил Лев. — Юридически он ничто. Но я знаю, что вы иногда просыпаетесь и вспоминаете пункт один.

Я действительно просыпалась.

Не каждую ночь. Уже реже. Но иногда мне снился лист с ровными строками, под которыми стояла моя подпись. Во сне чернила расползались по пальцам, сколько бы я их ни тёрла.

— И вы решили устроить красивый жест?

— Нет.

— А на что это похоже?

— На утилизацию доказательства моей глупости.

Я фыркнула. Он повернулся ко мне. В уголке его рта появилось едва заметное движение — не улыбка, разрешение мне смеяться.

— Где? — спросила я.

— На крыше «Золотого Каре».

Теперь я не смеялась.

Название легло между нами тяжёлым предметом. Там начался долг. Там были стол четырнадцать, красный бархат, чужие ставки и девяносто ночей, которые я когда-то считала по одной.

— Вы хотите вернуть меня туда.

— Я хочу, чтобы вы пришли туда сами.

Он подошёл, но остановился в двух шагах. Раньше Лев управлял расстоянием без спроса. Теперь оставлял его мне. Это было почти невыносимее.

— Когда?

— Когда решите.

— А если никогда?

Его лицо не изменилось. Только пальцы сжались.

— Тогда я буду хранить бумагу и ненавидеть себя за это.

— Очень здоровая стратегия.

— Другой у меня нет.

Я встала. Между нами осталось меньше шага. На вороте его рубашки засохла точка томатного соуса — абсурдная, домашняя. Я коснулась её ногтем.

Лев замер.

— Есть, — сказала я. — Вы можете сжечь её один.

— Могу.

— Но не хотите.

— Нет.

— Почему?

Он поднял руку, провёл костяшками по моей щеке и остановился у подбородка.

— Потому что огонь должен увидеть тот, кого бумага держала.

Мне захотелось прижаться сильнее. Вместо этого я перехватила его запястье.

— Бумага меня не держит.

— Знаю.

— Вы — тоже.

— Знаю.

— Тогда поцелуйте меня так, будто усвоили.

В его взгляде стало темнее. Но он не двинулся.

— Да?

Одно слово. Ни приказа, ни права по умолчанию.

— Да.

Его ладонь легла мне на затылок. Поцелуй был коротким только первую секунду. Потом Лев притянул меня ближе, и край стола упёрся мне в бедро. Я чувствовала вкус вина на его губах и собственную дерзость — тёплую, живую, выбранную.

Он отстранился первым.

— Не продолжайте, если собираетесь опять решать за меня, — сказала я.

— Я не решаю.

— Вы только что остановились.

— Потому что хочу услышать ответ на крыше.

— Какой ответ?

— Не сегодня.

Я толкнула его ладонью в грудь. Несильно. Достаточно, чтобы он понял: старый Лев получил бы пощёчину, новый — предупреждение.

— Ненавижу ваши паузы.

— Лжёте.

— Иногда.

Он взял со стола свой телефон и показал фотографию. На ней лежала знакомая папка из чёрной кожи. Поверх неё — белая карточка без логотипа.

«Крыша. Суббота. Восемь вечера».

— Это приглашение? — спросила я.

— Нет. Макет.

— Почему без имени?

— Потому что я не знаю, кто вы там будете.

— Поясните.

— Милена Орлова, аудитор, которая закрыла дело Костина. Дочь. Женщина, давшая интервью. Или та, что когда-то подписала контракт.

Я забрала телефон и увеличила снимок. Под папкой виднелся угол ещё одного листа. Толстая бумага, одна строка, но слов было не разобрать.

— А это что?

Лев спокойно вынул телефон из моих пальцев.

— Не сегодня.

— Опять.

— Да.

Я обошла его, достала из шкафа спички и положила коробок ему в нагрудный карман.

— В субботу, — сказала я. — В восемь.

Он смотрел на меня слишком внимательно.

— Одна?

— Нет.

На секунду его челюсть напряглась.

— Я приведу Веру. И отца, если врач разрешит. Вы хотели свидетелей правды — получите.

Напряжение ушло, но не всё.

— Костя будет у входа.

— Костя — не нянька.

— Он охрана.

— Тогда пусть охраняет контракт от побега.

Лев всё-таки улыбнулся. Настояще. Редко. От этой улыбки у меня до сих пор слабели колени, и я больше не собиралась стыдиться ни одной реакции своего тела.

Он надел пиджак. У двери задержался, коснулся кармана со спичками.

— Милена.

— Что?

— Наденьте то, в чём вам не жалко проститься с прошлым.

Дверь закрылась.

Я вернулась к столу и открыла присланное им фото. Увеличила белый край под папкой до зернистых букв.

Разобрала два слова.

«Милена. Вы…»

Остальное скрывал контракт.