Выкуп

Глава 27 · Мой выбор

— Почему вы вернулись? — спросила Нина.

Красная лампа камеры горела напротив. За ней стоял Лев — неподвижный, в тени, ровно там, где я попросила.

— За правдой, — ответила я.

— Не за Воробьёвым?

— Сначала нет.

— А потом?

— Потом — за ним.

В наушнике оператора что-то щёлкнуло. Где-то за пределами студии люди уже резали мою фразу на заголовки. «Вернулась за миллиардером». «Аудитор призналась». Я могла говорить только точнее.

— Давайте по порядку, — сказала Нина. — Ваш отец проиграл крупную сумму.

— В игре, которую организовал Костин. Карты были подменены. Отец подписал долг сам, это его ответственность. Мошенничество Костина — его.

— Долг получил Воробьёв.

— Да.

— И предложил погасить за девяносто ночей с вами.

Во рту стало сухо.

— Да.

— Это проституция?

Серов предупреждал. Всё равно вопрос ударил.

— Нет.

— Почему?

— Потому что проституция — работа, а не ругательство для любой женщины, чью интимную жизнь хотят использовать против неё. Мой договор был другим: смесью давления, страха и моего согласия спасти отца. Не называйте его красивым. Но называйте точно.

Нина выдержала секунду.

— Вы спали с ним по договору?

— Да.

За камерой пальцы Льва сжались.

— Хотели?

Жар поднялся по шее. Вот она, точка стыда. Можно было закрыться юридической формулировкой.

— Иногда раньше, чем была готова это признать.

— Он принуждал?

— Он спрашивал согласие. Словом «да?». Я могла сказать «нет», и он останавливался.

— Но долг оставался.

— Да. Поэтому свобода выбора была ограниченной. Воробьёв сегодня это признаёт.

— Вы его защищаете или обвиняете?

— Говорю правду. Она неудобна обеим сторонам.

Нина перелистнула листы.

— Контракт завершён?

— Закрыт. Все долговые документы возвращены, обязательств нет.

— Тогда почему вы с ним?

Я посмотрела в объектив. Не на Льва.

— Потому что выбрала.

— Богатого, опасного мужчину, который однажды поставил вас в зависимость.

— Да.

— Это похоже на зависимость и сейчас.

— Я независимый аудитор. У меня своё бюро, договор аренды и два клиента, ни один не принадлежит Воробьёву. Я спорю с ним о деньгах, отказываюсь от его помощи и иногда принимаю её. Зависимость проверяется не чужими догадками, а возможностью уйти. Я могу.

— Но не уходите.

— Не хочу.

В студии стало слышно вентилятор.

Нина повернулась к экрану, где застыл кадр поддельного видео.

— Это не вы?

— Нет.

— Но похожая сцена была?

Серов за камерой едва заметно покачал головой.

Я вспомнила холод стекла, ладонь Льва на животе, собственное отражение, от которого сначала отвернулась.

— Была.

Лев поднял голову.

— Зачем это признавать?

— Потому что настоящее принадлежит мне. Костин взял форму моего желания и вставил в неё фразу о деньгах. Экспертиза докажет монтаж. Я скажу остальное сама: да, я была с мужчиной у стекла. Да, мне нравилось. Нет, это не делает меня продажной.

Нина не перебила.

— Вам не стыдно?

— Стыдно.

— Тогда зачем говорить?

— Чтобы стыд перестал быть поводком.

За камерой Лев закрыл глаза.

Нина перешла к делу: записи стола, показания Марка, звонок отцу, фонд Алины. Я отвечала фактами. Где не знала — говорила «не знаю». Где не могла раскрывать — «материалы у следствия». Через сорок минут ладони были мокрыми, зато голос остался моим.

— Последний вопрос, — сказала Нина. — Вы любите Льва Воробьёва?

Серов выпрямился. Оператор посмотрел поверх камеры.

Я могла сказать, что это личное.

— Да.

Лев шагнул из тени. Остановился, вспомнив обещание.

— Он любит вас?

Вчера он не смог ответить. Сегодня я не собиралась отвечать за него.

— Спросите у него.

Нина повернулась:

— Лев, войдёте в кадр?

Он смотрел на меня.

Я не кивнула. Не позвала. Решение должно было быть его.

Лев подошёл, сел на свободный стул. Никакого микрофона на нём не было; техник метнулся, прикрепил к лацкану.

— Вы слышали вопрос, — сказала Нина.

— Да.

— Любите Милену?

Он посмотрел не в камеру. На меня.

— Да.

Одно слово. Без красивой речи. Без крыши, кольца и пламени. У меня задрожали пальцы под столом.

— Почему не сказали раньше? — спросила Нина.

— Не умел.

— А сейчас?

— Она научила.

Я выдохнула что-то похожее на смех и слёзы одновременно.

— Воробьёв, вы считаете контракт допустимым?

— Нет.

— Считаете себя виновным?

— Да.

— В преступлении?

Серов подался вперёд.

— Решит суд, — сказал Лев.

— Если Милена уйдёт?

— Открою дверь.

— А если останется?

Его взгляд стал тем самым — коротким, тёмным, слишком личным для прямого эфира.

— Закрою от остальных.

— Это снова контроль, — заметила Нина.

— Да.

— И что вы с ним делаете?

— Спрашиваю.

Лев протянул руку по столу, остановил ладонь в нескольких сантиметрах от моей.

— Да?

В студии никто не двинулся.

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Да.

Эфир закончился через минуту. Красная лампа погасла, люди заговорили одновременно. Телефон Серова показывал сотни сообщений. Хэштег с моим именем уже вышел наверх, но рядом впервые стояло не «наложница», а «я выбрала».

Нина сняла микрофон.

— Вы понимаете, что завтра вас будут ненавидеть обе стороны?

— Почему обе?

— Одни — за то, что остались. Другие — за то, что назвали ограниченное согласие ограниченным.

— Значит, слушали.

У выхода нас встретила толпа. Вспышки, вопросы, телефоны у лица.

— Милена, сколько стоит ночь?

— Лев, вы купили ей бюро?

— Поддельное видео настоящее?

Лев обнял меня за плечи, но не прятал лицо.

Я остановилась у микрофонов.

— Моё бюро открыто завтра с девяти. Цены на аудит — на сайте. Остальное не продаётся.

Костя открыл дверь машины.

Внутри Лев не отпустил мою руку.

— Вы сказали, что любите, — прошептала я.

— Да.

— В прямом эфире.

— Плохо выбрал место.

— Ужасно.

— Исправлю.

— Как?

Он коснулся губами моих пальцев.

— Сегодня вы празднуете. Всё остальное — моё.