Выкуп

Глава 25 · Слово

— Не сейчас, — сказала я.

Контракт лежал рядом с зажигалкой на моём журнальном столике. Края бумаги пожелтели, подпись отца всё ещё была синей. Моей подписи на нём не было — только на втором договоре, который Лев уже расторг.

— Когда? — спросил он.

— Когда это будет не попыткой заслужить прощение.

— А чем?

— Праздником.

Он посмотрел на меня так, будто слово было написано на неизвестном языке.

— У нас бывают праздники, Лев.

— Видел.

— Где?

— На фотографиях.

Я хотела съязвить и не смогла. В этих двух словах снова прятались три недели наблюдения, только теперь за ними было не оправдание, а стыд.

— Оставьте контракт у меня.

— Да.

— Не боитесь, что отдам прессе?

— Нет.

— Почему?

— Вы бы уже отдали.

Ужасно. Он действительно меня знал. Не всю — но достаточно, чтобы иногда моя свобода чувствовала себя предсказуемой.

Лев ушёл в душ. Я позвонила Вере, проверила отца, отправила Серову сообщение о флешке. Обычные действия держали лучше обещаний.

Из ванной донёсся удар.

Я открыла дверь без стука.

Лев стоял у раковины, сжимая край столешницы. На полу лежал стакан для щёток. В зеркале его лицо было серым.

— Что?

— Ничего.

— Не лгите хотя бы в моей ванной.

Он опустил голову.

— После суда не могу остановить.

— Что?

— Голоса.

— Чьи?

— Ваш. Судьи. Свой.

Я подошла. Он был босиком, в мокрой рубашке, которую так и не снял. Вода с волос стекала за воротник.

— Это похоже на приступ?

— Нет.

— Откуда знаете?

— Были раньше.

— Когда?

— После отца.

Я не знала, что случилось с его отцом. Лев обходил эту тему молчанием, и раньше я позволяла.

— Расскажите.

Он сел на край ванны.

— Он покупал людей. Мать. Меня. Врачей. Свидетелей. Когда она ушла, заплатил, чтобы меня вернули из аэропорта.

— Сколько вам было?

— Двенадцать.

— И вернули?

— Да.

— Поэтому вы…

Я не закончила. Ненавидела объяснения, которые слишком легко превращают чужую травму в оправдание.

Лев понял.

— Это ничего не оправдывает.

— Нет.

— Я стал им.

— Не полностью.

— Достаточно.

Его руки дрожали. Едва заметно, но я видела.

Я опустилась перед ним. Вчера он стоял на коленях на моей кухне. Сегодня я была ниже и не чувствовала в этом поражения.

— Посмотрите на меня.

Он посмотрел.

— Вы вернули мне документы.

— Поздно.

— Да. Вы спросили «да?» там, где могли не спросить.

— Это минимум.

— Да. Вы признали в суде то, что уничтожает вас.

— Не уничтожает.

— Ваши акции уже упали.

— Неважно.

— Вам важно всё, что можно посчитать.

— Не всё.

Я положила ладони на его колени.

— Вы не он.

— Откуда знаете?

Ответ пришёл раньше страха.

Под ключицей стало больно от частого пульса. Ладони вспотели на ткани его брюк, во рту пересохло. Можно было встать, принести воды, придумать ещё один разумный вопрос.

Я осталась на коленях.

— Я вас люблю.

Слова прозвучали ясно. Без «кажется», без «наверное», без пути назад.

Лев замер.

Вот и всё. Никакой музыки. Капала вода из плохо закрытого крана, у моих ног лежал пластиковый стакан, за стеной сосед сверлил в воскресенье. Самое опасное слово в моей жизни прозвучало среди этого бытового безобразия.

— Милена.

— Не заставляйте повторять.

— Повторите.

— Наглый.

— Пожалуйста.

У Льва Воробьёва на ресницах была вода. Я бы решила, что из волос, если бы одна капля не прошла по сухой щеке.

— Я вас люблю, — сказала я. Голос сорвался, но я не отвела глаз. — Не за деньги. Не за клинику. Не вместо злости. Вместе с ней. Это ужасно неудобно.

Он закрыл лицо ладонью.

Плечи дрогнули.

Я никогда не видела, как он плачет. Наверное, никто не видел. Лев делал это молча, сердито, будто тело предало его на совещании.

Я поднялась и обняла. Он прижал меня так крепко, что стало больно.

— Слабее, — прошептала я.

Руки сразу разжались.

— Простите.

— За это — да.

Он убрал ладонь с лица.

— Я не умею.

— Что?

— Ответить.

Боль кольнула, но я удержала его взгляд.

— Не надо врать из вежливости.

— Я…

Слово не вышло. Лев стиснул зубы.

— Не сейчас, — сказала я. — Когда сможете.

— Останьтесь.

— Останусь.

Я сняла с него мокрую рубашку, вытерла волосы полотенцем. Он позволил — редкая форма доверия. Потом поднял меня, отнёс в спальню, хотя я возмущалась для порядка.

— Да? — спросил он, укладывая.

— Да.

Поцелуй был солёным. Лев касался меня без привычной точности, будто заново учился рукам. Я расстегнула платье, он помог снять, провёл пальцами по плечу.

— Не прячьтесь, — сказала я.

— Не могу.

— Попробуйте.

Я поцеловала его первой. Он лёг рядом, не сверху, и это изменило всё. Мы были лицом к лицу: его бедро между моих, ладонь на талии — и никто не выше.

— Да?

— Да.

Он ласкал медленно, пока желание не стало сильнее неловкости. Я потянулась к нему, услышала сорванный вдох.

— Тоже да? — спросила я.

— Да.

Теперь спрашивала я. Касание. Поцелуй. Рука ниже. Каждое его «да» было коротким и уязвимым.

Когда он вошёл, я держала его лицо в ладонях.

— Смотрите на меня.

Лев смотрел.

Мы двигались без спешки. Я чувствовала его слёзы на губах и не делала вид, что это дождь или вода. Стыд ушёл не полностью — просто перестал быть хозяином комнаты.

— Милена, — сказал он у самого края.

— Да.

— Я…

— Потом.

Он кончил, уткнувшись лицом в мою шею. Я гладила его спину, пока дыхание не выровнялось.

Через час мы сидели на кухне. Я сварила слишком крепкий кофе. Лев держал чашку обеими руками.

— Вы сказали «праздник», — напомнил он.

— Сжигание контракта. На крыше «Золотого Каре».

— Публично?

— Когда всё закончится.

— Хорошо.

Телефон Льва завибрировал. Серов прислал ссылку.

Заголовок был крупным:

«ЛЮБОВНИЦА ВОРОБЬЁВА СФАБРИКОВАЛА ДЕЛО: ЭКСКЛЮЗИВ КОСТИНА».

Под ним стояла моя фотография из коридора отеля.

Лев поднялся.

— Нет, — сказала я.

— Что?

Я забрала телефон.

— На этот раз отвечу сама.