Страница 7 из 27
Глава 4. Первая ночь в доме
Ночь в доме Хранителей была тревожной. Она была наполнена звуками: скрипом старых брёвен, потрескиванием дров в остывающем камине, далёким уханьем совы и… тишиной за дверью Мирослава. Такая тишина, которая давит на уши. Я ворочалась на огромной, слишком мягкой кровати, утопая в запахе пергамента, сухих трав и чего-то ещё. Что-то сладкое, дурманящее. Это был запах самого Мирослава, умный, сложный, соблазнительный, как он сам.
Жажда разгорелась во рту, то ли от волнения, то ли от крепкого вина. Я лежала, слушая, как бьётся сердце, и в конце концов махнула на всё рукой. Ну уж попить-то я могу. Я ведь не пленница, я… гостья. Временная.
На мне была тонкая ночная рубашка, великолепное льняное изделие, найденное в сундуке. Она явно принадлежала кому-то из братьев. Я бесшумно открыла дверь. Коридор был погружен во мрак, освещаемый только лунным светом из узкого окна на лестнице. Внизу была темнота и тишина.
Я кралась как мышь, прижимаясь к стенам. Дом спал. Или делал вид. На кухне царил приятный мрак, и только бледный луч луны падал на массивный стол, выхватывая из темноты деревянную столешницу. Я уже потянулась к кувшину с водой, как внезапный звук заставил меня вздрогнуть и обернуться.
Это был низкий, протяжный стон. Стон наслаждения, глубокий, мужской, идущий из самой груди. Он раздался со стороны логова Семёна. И тогда мой взгляд, привыкнув к темноте его увидел. Он был голый. Стоял, откинув голову, прислонившись широкой спиной к стене из грубо отёсанных брёвен. Лунный свет скользил по его телу, вырисовывая мощные плечи, торс… уходящие в темноту бёдра. Его рука двигалась внизу, медленно, но сокрушительно, с таким сосредоточенным, животным усилием, что у меня перехватило дыхание. Другая ладонь была прижата к стене, и мне почудилось, как под её тяжестью дерево слегка прогибается. Он был огромен, дик и прекрасен в этот момент первобытного уединения. И этот звук, который издал, тихий рык, смешанный с отдышкой, заполнил собой всё пространство кухни, стало жарко и тесно.
Я замерла, парализованная этим зрелищем. Ни страха, ни стыда, только шоковое, всепоглощающее любопытство и волна такого острого, запретного желания, что ноги стали ватными. Я не должна была этого видеть. Я должна была немедленно уйти. И я сделала шаг назад. Проклятая половица под моей ногой громко, на всю спящую чащу, хрустнула. Это был гром среди ясного неба.
Движение в углу прекратилось мгновенно. Стон оборвался. Голова Семёна резко повернулась в мою сторону. В полутьме его глаза вспыхнули ярким, звериным светом, как два горящих уголька. Он не смутился, не попытался прикрыться. Он просто замер, изучая меня, и медленная, опасная улыбка тронула его губы.
— Зайка, — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения. — Ночной дозор несёшь? Или… подглядывать спустилась?
Он не двинулся с места, но его поза, вся его атлетическая, выставленная напоказ нагота были таким мощным вторжением в моё пространство, что я почувствовала, как кровь приливает к лицу и другим, более сокровенным местам.
— Жажда, — выдавила я, пытаясь отвести взгляд и безнадёжно проваливаясь в это чувство. Мой голос звучал сипло. — Я хотела… в-воды.
— Вижу, — медленно сказал он, и его взгляд скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на открытом вырезе рубашки, на бёдрах, утопающих в складках. — Что-то другое тебя мучает. Чувствую.
Он наконец оттолкнулся от стены и сделал шаг в полосу лунного света. Теперь я видела всё. Каждый шрам, каждую выпуклость мышц, напряжённое, величественное свидетельство его возбуждения, которое даже сейчас даже ничуть не спало. Напротив, казалось, от моего взгляда оно стало только внушительнее. Он приближался не спеша, как хищник, знающий, что добыча уже не убежит.
— Я… я пойду, прошептала я, но ноги не слушались.
— Не торопись, — он был уже в двух шагах. От него исходил жар, густой, пьянящий запах, лес…мужчина. — Раз уж пришла… может, поможешь закончить? А то одному как-то… скучно
Его слова были наглыми, неприкрытым вызовом. И самым шокирующим было то, что я отзывалась на этот его дикий, шокирующий и горячий зов.
— Я тебе не служанка для… для этого, — сказала я, поднимая подбородок, пытаясь отвести взгляд от его достоинства.
Он рассмеялся, и этот смех снова заставил что-то дрогнуть в доме.
— Кто говорил про служанку? — Он был уже так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. — Я предлагаю… сотрудничество. Взаимовыгодный обмен. Ты утоляешь мой голод… а я утолю твою жажду. Всю.
Его большая, горячая рука коснулась моих волос. Прикосновение было на удивление нежным, но в нём чувствовалась стальная сила, способная сломать что угодно.
— Такая смелая днём… и такая тихая ночью. Боишься? — Он наклонился, его губы почти коснулись моих. — Правильно делаешь. Бойся. Но знай… от этого только слаще.
Его другая рука легла на мою талию, притянула меня ближе. Теперь между нами не было ничего, кроме тонкого льна моей рубашки. Волна головокружительного тепла накрыла меня с головой.
— Семён… — мой протест прозвучал как стон.
— Да, Зайка? — он прошептал, и его губы коснулись кожи на моей шее, чуть ниже уха. Одно прикосновение, сухое, горячее, и всё моё тело вздрогнуло, как от удара током. — Скажи «стой», и я остановлюсь. Скажи… Уйди…
Но я не сказала. Я не могла. Потому что это была ложь. Я не хотела, чтобы он останавливался. Этот первобытный ужас, эта невероятная близость смешанная с чем-то могущественным и диким, это было самым пьянящим, с чем я когда-либо сталкивалась.
Его рука скользнула с моей талии, медленно, неотвратимо, опускаясь ниже, к краю рубашки, намереваясь проникнуть под неё… Внезапно наверху раздался тихий, но отчётливый звук, скрип половицы. Как будто кто-то встал с кровати. Семён замер. Его губы оторвались от моей шеи. Глаза, всё ещё пылающие, поднялись к потолку, к комнате Мирослава. В них мелькнула досада и… предупреждение.
— Повезло тебе, Зайка, — он выдохнул, и его голос снова стал грудным рыком, но теперь в нём слышалась насмешка. — На сегодня урок закончим. Но домашнее задание… — он намеренно скользнул взглядом по моим губам, потом ниже, — осталось. И я проверю его. Обязательно.
Он отпустил меня так же резко, как и схватил. И, повернувшись ко мне спиной, он направился к своему логову, будто ничего не произошло. Эту картину мощной, изрезанной шрамами спины и упругих ягодиц я запомню навсегда.
— Ковшик с водой у печки, — бросил он через плечо, как ни в чём не бывало. — И ложись спать. Завтра будет… познавательный день.